— Неужели это правда? Скажи, Мадраим, — это правда?
— Ну, конечно, Василь-ака!
— А ты ее видел?
— Видел, разговаривал и вот письмо привез…
Тут Андронов вскочил, от прилива чувств хотел было грохнуть мощным кулаком по столу, но удержался и, вопросительно глядя вокруг, спросил:
— Эх, что бы мне сделать сейчас, дорогие мои товарищи? Ведь семья нашлась! Грунюшка — моя голубушка, ребятишки!..
Послышались восклицания:
— Радость-то какая, а!
— Теперь солдат вздохнет!
— Еще бы!
А Андронов продолжал:
— Да неужели это все наяву? Мадраим, голубчик, стукни меня как следует, чтобы я почувствовал, что все это не во сне!
Мадраим, добросовестно выполнив просьбу товарища, спросил:
— Еще, что ли?
— Нет, хватит. А теперь рассказывай, как ты ее нашел?
Все слушали, затаив дыхание.
— Пригласил райком партии фронтовиков в клуб текстильного комбината на встречу с передовиками производства. Много народу было. Все женщины. Рассказывали они, как трудятся для победы. Много работают, хорошо работают, а жизнь трудная: на пайке. Потом попросили фронтовиков выступить… Знаешь, Василь-ака, вышел я к трибуне и думаю, разве про войну так расскажешь, как про работу на заводе, где все по часам, по гудку, по порядку. И решил я рассказать, как мы с тобой однажды, еще до Смоленска, в разведку ходили, как ты нес меня, тяжело раненного, на своих плечах и в то же время тащил на аркане пленного немца. Ты знаешь, оратор я не больно хороший, больше люблю слушать, а не говорить. А тут растрогал женщин-работниц своим рассказом — всхлипывают, слезы утирают. Только сошел я со сцены, ко мне женщина подходит. Встревоженная, волнуется, голос дрожит.
— Скажите, пожалуйста, товарищ, как этого Андронова зовут? Не Василием ли?
— Точно так, — говорю, — Василием.
— Ивановичем?
— Ивановичем.
Тут вокруг нас женщины собрались — узбечки и русские — ее подруги. Все ахают, охают, радуются. Товарищ из президиума спрашивает, что за шум…
Ему кричат:
— Андронова мужа нашла!
Слышу, весь зал аплодирует, все встали.
Мадраим задумался, припоминая, как все было, чтобы не упустить ни одной подробности. Помолчав, продолжал:
— А потом в зале закричали: «Андронова, расскажи, как ты работаешь, чтобы муж твой мог тобой гордиться». Но она выступать не стала: не до того ей было. О ней рассказали ее подруги. Одна узбечка прямо с места крикнула:
— Скажите гвардейцу разведчику Андронову, что его жена, Груня-апа[3] гвардеец труда!
— Потом Аграфена Власьевна, — Мадраим старательно выговаривал непривычное имя, — приходила к нам домой и рассказывала, как она с детьми покинула перед приходом фашистов родное село, как после долгих скитаний попала в Узбекистан и стала текстильщицей.
Мадраим умолк, и все кругом молчали. Была глубокая ночь. Даже близкие огневые позиции притихли как бы в предутреннем сне.
— Ну, сержант, — послышался чей-то голос, — теперь прямо на самолете свою полевую почту посылай…
Это сказал пожилой бородатый солдат… Он сидел на нарах и скручивал козью ножку.
— Повезло тебе, сержант, — продолжал он. — Каждый из нас рад твоему счастью. А у меня вот другая судьба… — Голос его дрогнул, из-под густых, мохнатых бровей блеснули гневные искры.
— Всех пожег проклятый Гитлер! А старшенькую дочку Настю на позор в Германию угнал… Разбередили вы меня, солдаты… Сил нет терпеть…
Солдат поник головой. Его широкие плечи вздрагивали от глухих, с трудом сдерживаемых рыданий.
Точно ветром сдуло улыбки с солдатских лиц.
— Слезами горю не поможешь, — успокаивали они товарища.
— Будет тебе, Мирон, крепись!
— Знаю, что не поможешь, — отвечал он, — да вот как вспомню…
Постепенно волнение улеглось и в землянке все стихло. Солдаты спали на душистых ветках хвои.
Не помню, когда легли, наконец, друзья — Мадраим и Андронов. Меня свалила усталость, и я крепко заснул, положив голову на полевую сумку.
Разбудил нас звук, мощный, как труба.
— Подъем! Вставай!
Мне показалось, что я только что уснул.
В двери землянки, на сером фоне рассвета, стоял рябоватыи старшина. Он весело скалил крупные белые зубы и кричал:
— Вставай! Выступаем!
Я вскочил.
Возле землянки солдаты грузили на двуколку мотки проволоки, ящики с аппаратами, шесты для воздушной проводки. Мимо нас, подпрыгивая на кочках и ныряя в глубоких ухабах, проскочили раскрашенные «виллисы» с противотанковыми пушками на прицепе. В одной машине сидели артиллеристы и на ходу ели кашу из котелков.
— Держи крепче! — шутили связисты.
— Приятного аппетита!
— Кушать с нами! — отвечали с машины.
— Да разве вас догонишь?
Лейтенант, командир связистов, не по годам тучный, но очень подвижный, несмотря на комплекцию, увидев меня, спросил:
— Вы, кажется, из газеты, товарищ лейтенант? Вчера начальник штаба сказал мне, что вы будете добираться с нами до передовой. — Он снял фуражку и вытер рукавом высокий лоб с редким хохолком светлых волос. Видно было, что лейтенант уже давно на ногах.
— Сидоренко! Сидоренко! — вдруг закричал он кому-то.
Перед нами, будто из-под земли, вырос веселый старшина.
— Что прикажете, товарищ лейтенант?
— Где вторая двуколка? Сколько же времени грузиться будем?
— Все в порядке, товарищ лейтенант! Вон она где, а люди завтракают…
У высокой кучи хвороста, видимо, заготовленного впрок, стояла груженая доверху двуколка. Вокруг нее сидели и стояли солдаты с котелками, из которых шел ароматный пар.
— Правильно, молодцы! — одобрил лейтенант. И вдруг, надвинув фуражку на лоб, круто повернулся и пошел в в сторону штабной землянки. — Извините, — крикнул он мне на ходу, — я скоро вернусь.
Однако я его не стал ждать. Аппетитный запах гречневой каши потянул меня к полевой кухне.
— К нам, товарищ лейтенант, — услышал я голос Мадраима. Со своим дружком Андроновым он расположился у пенька, на котором дымился котелок.
Тут я узнал, что Андронов сейчас отправляется на розыски своего батальона, а Мадраим — в штаб полка, чтобы получить направление в батальон Абдурахманова. Сержант не мог примириться с мыслью, что попадет после ранения куда-нибудь в трофейную команду; кроме того, ему хотелось быть снова рядом со своим другом Андроновым, первым его боевым наставником.
Тем временем Андронов, положив лист бумаги на твердую стенку фанерного мадраимовского баула, писал письмо.
— Да поешь ты сначала, — уговаривал Мадраим, но Андронов отмахивался и продолжал писать. Мы уплетали кашу. Когда Андронов закончил письмо, содержимое котелка уже исчезло в наших желудках. Мадраим побежал за добавкой. Пока его не было, мы с Андроновым договорились вместе добираться до батальона Абдурахманова.
Через час на лесной полянке никого не осталось.
В раскрытые двери домов, покинутых нами, заползал утренний холодок, за большой кучей хвороста мелкий дождичек заливал следы солдатской кухни. Горячие угли тихо шипели, покрываясь черной коркой. На развилке двух узких лесных дорог мы с Андроновым проводили взглядом последние повозки батальона, который уходил на огневые позиции. С Мадраимом распрощались несколько раньше. Он погрузил оставшиеся подарки на подводу, отправлявшуюся в штаб полка, а сам пошел пешком. Мадраим долго оглядывался в нашу сторону, махал пилоткой, пока лес и кустарники не встали между ним и нами плотной стеной.
— Свидимся ли? — шептал про себя Андронов.
Андронов рассчитывал в полдень рапортовать Абдурахманову о доставке пленных офицеров в армейскую комендатуру. Поток автомашин и боевой техники, стремившийся к линии фронта, остался уже позади. Тысячами ручейков он растекался возле мрачных прусских фольварков, превращенных в опорные пункты, рядом с глубокими канавами траншей, густо окутанных колючей проволокой. Во многих местах еще торчали колышки с зловещими надписями «минен».
— Вон за теми домами, — указал Андронов на группу строений с развороченными крышами, — будет развилка. Мы пойдем влево до той рощицы…
Рощица еле угадывалась. Не прекращавшийся дождь размывал ее очертания. Но нам не пришлось идти влево. Молодой автоматчик с пышными черными усами, которые, по всей видимости, были предметом его старательных забот, преградил нам путь.
— Туда нельзя, — сказал он простуженным баском, махнув дулом автомата влево, — фриц прорвался. Весь день вчера пытались его выбить. Куда там! Большой силой прорвался. А закурить нет ли?
Мы угостили его табачком. Сделав две затяжки, автоматчик повеселел и, пристально посмотрев на Андронова, воскликнул:
— Да никак это ты, Андронов?! Смотри, какое дело! А ведь я сначала-то и не признал…
— А я тебя что-то не припомню.
— Мы же из одного батальона. Тут сейчас наша вторая рота…
Послышалось несколько глухих выстрелов, и над нами с воем и визгом полетели мины. Они взорвались на наших глазах, за каменными строениями.
— Вчера у нас командира тяжело ранило. Отправили в санбат.
— Кто сейчас за командира?
— Капитан Александров, замполит командира батальона. КП вон на той горке. Идите осторожно: немец во многих местах простреливает проходы.
До командного пункта мы добрались без приключений. Капитан Александров встретил нас приветливо. Я обратил внимание на его усталое лицо с глубоко запавшими глазами. У него была добрая улыбка, и не верилось, что его лицо может быть гневным. Но мне рассказали о его боевых подвигах, и я понял, что плохо читаю по лицам.
— Гости пожаловали! — обрадовался он, увидев нас. — Милости просим к огоньку!
В каменном подвале было тепло, в железной печурке весело потрескивали дрова.
— Ба, да тут сам Андронов! Откуда?
Сержант объяснил капитану, потом познакомились и мы.
Тут я узнал подробности вчерашних событий. После того как Абдурахманов занял опорный пункт гитлеровцев на развилке шоссейных дорог, батальон был расчленен фашистами, прорвавшимися из окружения.