Экспатриаты, каторжники, новоавстралийцы по крови и на крови, осужденные, отбывающие наказание, даго, цветные, повороты, подъёмы. Путь к городу Погибели и Забвения, к неизведанной австралийской земле. Океан — окружающая Землю река скорби, необъятная река Ахерон, воды которой текут вникуда и низвергаются в ад. Жизнь — это странствие, круиз, депортация.
Те же, внизу, утверждают, как отец Келлаген, что в конечном пункте жизнь только начинается, настоящая жизнь, лучшая. Вы не умрёте, а претерпете трансформацию. Естественно, было бы странно, если бы ссылка и концлагерь не трансформировали. О, смерть, где ж твой разящий кинжал? Король умер, да здравствует король! На трон восседает диплоид. Набитый диплоидами корабль отчаливает в направлении неисследованного австралийского континента; там будет возрождено интернациональное будущее человеческих клонов, клонированные и наделённые бессмертием каторжники в вечных железных оковах. В глубине тёмного коридора дворца Кристиансборг за тяжёлыми портьерами скрывается окно с видом на море. Поезд тоже когда-нибудь покинет туннель, а кит поднимется на поверхность за глотком блестящего воздуха, фыркая и фонтанируя. Быть может, там, на юге, в порту прибытия, живот корабля будет вспорот, и мы, слипшиеся и наваливающиеся друг на друга слепые зародыши, наконец-то увидим свет. Беременный корабль разрешается от бремени, мыши первыми покидают судно.
Если в конце вояжа начнётся истинная жизнь, то, получается, мы — недавно зачатый плод в чреве. Знать бы, кто нас сюда затолкал: кто-то оказался сверху, кто-то — снизу, — все будто приклеены к вымазанным жиром стенам мрачного трюма. Должно быть, нашим кораблём насильно овладело какое-то гигантское китообразное существо, желающее получить удовольствие от возбужденно-буйного трения о заросшие мхом полости и впадины: вот брызги белой маслянистой жидкости, напоминающей гной — и мы здесь: братья, практически близнецы, все одинаковые. Депортированные весьма схожи между собой. Совсем скоро эта жизнь, она же смерть, завершится, нас высадят, и начнётся всамделишная смерть, она же настоящая жизнь: неизбывное отбывание наказания в исправительной колонии.
Корабль содрогается, его бросает из стороны в сторону, бьёт о мель и скалы, в киле появляются пробоины, через которые на борт врывается вода. Нужно дать в сторону буквально на несколько метров, достичь недосягаемого для воды угла. Но как? Как я могу что-либо сделать, будучи в кандалах? Четырнадцать фунтов железа, а то и больше, если не сумел дать на лапу охране; дети, которые не могут заплатить, закованы в двойные цепи. Водоворотом сносит кадушки с мочёй и смоченные в ней в качестве борьбы с вшами покрывала. Вода достигает уровня рта и таким образом возвращает обездвиженному из-за оков каторжнику его вчерашние испражнения. Ветер бора с Кварнера безжалостно колотит «Пунат», а мы, связанные по рукам и ногам, катаемся внутри трюма. Один из УДБА упал на Дарко, товарища из ИКИ, Дарко выждал момент, когда их снова столкнёт, и попытался откусить тому ухо; потом Дарко избили, думаю, насмерть, хотя он был очень силён. Я слышал, что некий Джон Вули, которого везли в колонию в трюме «Ганимеда», отхватил надсмотрщику Гослингу палец, когда тот пытался вытащить у него изо рта горсть табака.
Пусть хотя бы у этого плавания будет конец. Навеки. Если бы только «Пунат», «Вудман» и «Нелли» унесло в омут, откуда нет возврата, с нами всеми, наконец-то исчезнувшими, никогда не существовавшими. Сколько раз, пересчитывая переломанные корабельные балки-жизни, мои жизни, я питал надежду, что совсем скоро корабль пойдёт ко дну, раз и навсегда. Но паршивый плотник вновь и вновь чинил каркас, устанавливал новые подпорки, хотя сам скелет-остов, корабль, дух корабля оставался всё тем же, — таково бессмертие пред лицом постоянно возобновляющейся боли и повторяющихся кораблекрушений.
Кораблю не страшны ни бури, ни смерчи, он решительно плывет к порту своей неудачи. «Суд постановил, что Вас следует определить в то место, которое Его Величество, по рекомендации Тайного Совета, сочтёт нужным. Депортация до конца жизни». Бесконечной жизни.
Мне-то нечего жаловаться: я плыл не в трюме, а в каюте и на понтике, довольно комфортно. Когда «Вудман» достигает пункта назначения, 6-го мая в «Хобарт Таун Гэзет» появляется статья: «Среди высаженных под присмотром солдат каторжников есть также датчанин по имени Йорген Йоргенсен, в прошлом работник изолятора в Ньюгейте, хорошо знакомый всем заключённым; умён, говорит на многих языках, побывал в Австралии в период формирования первой колонии в качестве штурмана «Леди Нельсон» под руководством командора Симмонса».
Больше похоже на приглашение на какое-нибудь светское мероприятие. Я гордо схожу с борта «Вудмана» и созерцаю произошедшие в городе изменения, периодически делая критические замечания по поводу рассредоточенности новых построек и неорганизованности складов на берегах. Естественным образом меня назначают счетоводом в службу по налогам и таможне, только что прибывший из Англии директор которой, г-н Ролла О'Ферралл, абсолютно ни в чём не разбирается, попросту не умея считать. Шесть пенсов в день и жильё при штабе флота. Практически все остальные ссыльные отправлены гнуть спины на транспортировке камней и щебня или брошены гнить в тюрьмах.
74
Тех, кто был действительно закован в цепи, доктор, было шесть тысяч, но в целом каторжников было гораздо больше. Многие были помилованы и прикреплены на службу в колониях к какому-нибудь учреждению, как я, например. В целом нас было тринадцать тысяч. В 1804-м население Земли Ван Димена насчитывало 433 человека. Сейчас же в одном Хобарте живёт больше пятисот человек. Здесь чистые улицы, немало домов из камня и кирпича, два красивых моста, шпили церкви Св. Давида, резиденция губернатора, тюрьма, казармы, бараки для избежавших Порт-Артура счастливчиков, больница, склады и пакгаузы, загоны для скота, пирсы, таверны. Во стократ лучше, чем в первом послевоенном эмигрантском лагере Бонегилла: помню слепые коморки, грязь, за год до нашего приезда там погибло двенадцать детей, по крайней мере, я так слышал.
Ах да, о трактирах. «Ягнёнок», «Весёлый моряк», «Семь звёзд», «Помоги мне выйти в люди» и, с тех пор как я начал встречаться с Норой, «Ватерлоо Инн». Не было места милее для падания под стол. Моряки любят высадки и лестницы, вверх-вниз: оказываясь на земле, они отправляются прямиком в какую-нибудь таверну. Это быстро становится привычкой и укрепляется настолько сильно, что ты начинаешь посещать её всякий раз, когда происходит буря на море твоей жизни, даже если это не имеет никакого отношения к недавно осуществлённой высадке с корабля. Мне нравится пить, пусть вы здесь и даёте мне лишь сиропы да травяные чаи, я обожаю сидеть вон там, пить и слушать голоса: вот-вот из общего гула высвободится отчётливый крик, словно прибой вырывается из массы исполинской, разбивающейся о скалу волны. Как приятно рассматривать лица, движения рук, жесты, мимику. Мир очень разный и может составить чудесную компанию. Совсем не нужно иметь друзей: главное, найти толпу, людей. Пара слов за барной стойкой, зажёгшееся на миг разговора и тут же потухшее в серой памяти лицо, давка, дым коромыслом. Неважно. Обязательно будет следующий, кто закажет пиво.
Пиво нравится даже достопочтенному Кнопвуду. Вот я его вижу вновь, спустя много лет, такого порозовевшего и откормленного: он залпом осушает кружку, увещевая, чтобы другие за ним не повторяли. Однажды в «Весёлом моряке» была одна легкодоступная женщина по сходной цене за пять фунтов. Такая пышная и потасканная, как пришитая у неё на груди роза — один школьный учитель увёл её к себе домой. Обычно это стоит пятьдесят овец или двенадцать бутылок рома, что тоже признак городского благосостояния: люди обогащаются с помощью продажи свинины, дров, китового масла, войлока кенгуру и тюленьих шкур. Понятное дело, что с течением времени обычаи и нравы несколько ослабевают. Так, говорят, первый австралийский губернатор в день своего рождения вдрызг пьяный угощал всех на улице грогом; каторжники могли спокойно жать ему руку, брататься с чёрными, участвовать вместе с ними в налётах и грабежах, а после лапать их женщин и ввязываться из-за этого в драки.
Теперь же многое изменилось: полковник Уильям Сорелл для особо строптивых создал адскую колонию Маквайери Харбор, где всё так, как положено в таких местах, а нынешний исполняющий обязанности губернатора сэр Джордж Артур организовал Исполнительный и Законодательный Советы и Суд с полноценной юрисдикцией в отношении любых свершающихся на Земле Ван Димена преступлений. В итоге прибавилось дисциплины. Уже по прошествии пяти дней с моего приезда я присутствовал на казни через повешение некоего Метью Бреди и еще четверки десперадос, отчаянных молодчиков-головорезов, поднявших на уши весь город актами разбоя и неповиновения властям.
Повешение — это всегда спектакль. Здесь, на другом конце света, всё происходит совсем иначе, нежели в Тайберне: здесь нет той атмосферы гуляний, будто то трактир или петушиные бои, нет того кутежа и пьяных возгласов, никто не лапает груди рядом сидящих женщин, бродячие торговцы громким ором никому не втюхивают хлебные лепёшки и ром. Здесь повешение — торжественный ритуал инициации, посева цивилизации на неизведанной австралийской земле, пролития крови, которая просочится не только в землю, но и в Историю. Католическая, англиканская церкви и баптизм поют торжественные гимны, им вторит священник:«The hour of ту departure comes, I hear the voice that calls me home», по приказу сэра Артура приговорённые присоединяются к хору: «In the midst of life we are in death»[73]. Тела взмывают ввысь, в пустоту, и вскоре, выпрямляясь, затвердевают: смерть — это на миг надувший паруса и натянувший ванты порыв ветра. Птица бессмысленно кружит над кораблём, который, словно флаг, плывёт в вечность; за перевалом ветер стихает, мужской половой орган безжизненно и вяло повисает между ног, колыхаясь безвольной тряпочкой. Если честно, в тот момент,