Впереди Мартын — потомок древних угров, в черной малице, с ножом у пояса. Колоритной фигурой восседает он на коне. Посмотрели бы вы, какими гордыми глазами владыки оглядывает он Урал!
Девять дней продвигались мы к Уралу. В болотистой тайге с навьюченными лошадьми было трудно. Трудно и хорошо… А теперь мы вышли на горное приволье. Появилось необъяснимое чувство большой радости.
Поднимаемся на голый гребень, который Мартын назвал Хачитнёлом. Тропа тянется по нему к самому горбу Урала. Здесь проходит граница Тюменской и Свердловской областей. Впереди, слева на следующем гребне, приметно маячат два знакомых каменных столба Хумвойбиахтес.
С гребня Хачитнёла открылся вид на долину речки Ахтыла — притока Лозьвы. Мы приближаемся к водораздельному горбу Урала и по его склону обходим истоки Ахтыла. Впереди перевал Тосамахтеснёл (Каменистый нос).
У манси все гребни, отходящие в сторону от основного Урала, называются «нёлами», то есть носами, мысами. Я до сих пор не могу привыкнуть к этому слову, обозначающему одновременно: нос, клюв и мыс.
С перевала мы увидели изумительную горную панораму. Мартын остановил весь караван:
— Вот он, Лунтхусапсяхль!
Вдали, за долиной реки Сулпы, чернел конический пик, за ним покатый купол с камнями на вершине — Отортэн. Я говорю Мартыну, что на всех картах Отортэном называется именно та вершина, которую манси называют Лунтхусапсяхлем, то есть Гусиной коробкой.
— Неправильно это! — раздраженно возражает проводник. — Воттаратан тот, который острый!
Я насторожился: впервые услыхал слово «Воттаратан». Сомнения нет — это искаженное «Отортэн»! Но почему и кто назвал именем малой горы соседнего гиганта?
— Воттаратан — значит «ветер пускающий», — продолжал Мартын.
Там, над вершинами, портилась погода; густая облачная масса двигалась с запада и тонкой лентой взбиралась на купол Лунтхусапсяхля, обволакивала его и спускалась вниз. Каменный великан одевался чалмой.
Внезапно налетел сильный ветер, всеми голосами запел в стволах наших ружей.
— Завтра нам будет трудно: дождь, наверное, придет, — размышлял Мартын.
— До Вишеры надо бы хорошие деньки, — говорит Евгений.
— А какой дорогой пойдем? Здесь две: через Волосницу или Лозьву?
— Той, которая короче, — включаюсь в разговор я.
— Значит, через Лозьву идти, прямо под Воттаратаном.
Побывать под Отортэном — моя давняя мечта!
С мыслью о том, что завтра увидим царя гор Отортэна, мы спускаемся с перевала к Сулпе для ночлега.
При выборе ночлега нельзя забывать о десяти лошадях, которым нужны солидные травяные поляны. А нам самим — вода, дрова, сухое место и безветрие.
В кривоствольном низкорослом березняке у истока Сулпы распускаем коней на вольный выпас, запаливаем костер и растягиваем наш походный дом.
Утром Мартын, вылезший первым из палатки, зовет нас:
— Посмотрите, что я нашел!..
Рядом с костром обнаруживаем высокую кочку с провалившейся вершиной. Под толстым слоем дерна оказалась пустота, выложенная каменными плитами. Это походная мансийская печка для выпечки хлеба. Выложена она давно. Измерили толщину дерна, скрывавшего ее, — пятнадцать сантиметров!
— Может, мой старик ее строил, когда молодым был, — размышлял Мартын.
К вишерскому Уралу решили идти прямой дорогой — через исток Лозьвы, по восточному склону хребта. А возвращаться сюда, к Сулпе, будем, возможно, через западный склон — обойдем Отортэн с двух сторон.
Следуем по березовому горному редколесью среди черничника. Соблазнительно спелые ягоды заставляют часто слезать с коня.
Подошли к горе с характерной скалистой группой на склоне — Мотьювсяхль. Здесь, по словам Мартына, часто лежит снег. Но снег нынче стаял до осени, оставив только белые вымытые камни.
Спускаемся к одному из притоков Сулпы, а от него начинаем подъем к перевальной перемычке между Воттаратаном и Лунтхусапсяхлем. Обе вершины и перевал в облаках. Темно от густых облаков. Холодно. Ушанки и рукавицы пригодились.
На перевале стало светлее: мы пробили значительную толщу облаков и оказались ближе к небу. Идем по широкому плато между двумя заоблачными вершинами. По сторонам раскиданы бревна для костров, из камней сложены очаги, видны следы от чумов — здесь была стоянка оленеводов.
Ясное голубое небо открылось над нами. Облачная масса сползала с лобастого старика Отортэна и обнажала отходящий от него к востоку гребень Пумсаюмнёл. За этим гребнем — Лозьва. Нам только подняться на освещенный солнцем перевал — и мы спустимся к новой реке.
Мартын внимательно осматривает склоны Пумсаюмнёла и неожиданно спрашивает:
— Мансийских оленеводов снимать вам надо? Во-он чум!
— Где?! — Мы ничего не видим.
Не сразу замечаем крохотный белый треугольник, прилепившийся к склону гребня. Как большой камень, стоит он на поляне у границы тайги.
— Это Дмитрий Самбиндалов с Лепли. Он всегда тут пасет. Зайдем к нему?
Я взглянул на солнце: оно уже вечернее. Пока доберемся до Лозьвы — станет темно.
— К оленеводам пойдем завтра.
— Может, так и лучше, — согласился Мартын.
Переходим еще один перевал, по крутому склону спускаемся к истоку Лозьвы.
Тайга с этого перевала начинается прежде всего лавинами черничника. Ягод тьма: с одного куста — пригоршня. В воздухе держится табачный запах высохшего папоротника. Его кусты ярко-бурыми шапками густо покрывают склон одного из истоков Лозьвы — Саввая.
— Табачком благородным попахивает. Турецким! — говорит Евгений.
На склоне Пумсаюмнёла в уютном молодом кедраче разводим костер. Палатку не ставим: спать будем под открытым небом.
Ночью облака опустились на горы и с них сползли в долины рек. Открылись прозрачные лунные дали. Утро наступило тихое, безоблачное, солнечное, теплое.
Только вчера бушевал ветер, весь Урал был укутан зловеще черными тучами, а сегодня — какая благодать!
Мартын предлагает нам такой план:
— Вы идите смотреть озеро, а я сбегаю к чуму, узнаю, много ли оленей, можно ли снимать.
— Мяса возьми у своих. Нам на дорогу, — советует Евгений.
— Будет сделано, товарищ начальник! — смеется проводник.
Мартын ушел. Мы с Евгением полезли по каменным россыпям вверх.
Нам хорошо виден цирк, образованный с одной стороны куполом Отортэна, а с другой — отвесным скалистым обрывом гребня Хальнёла, отходящего от «царя гор» на восток. Озеро — исток Лозьвы — находится в этом цирке, в глубокой чаше, под самой головой горного великана: от высокого водоема не так уж далеко до останцов, украшающих лысину каменного старика.
Кажется, до озера близко. Но прыгать с плиты на плиту, преодолевать серый монотонный хаос нелегко.
Вот и озеро. Тихое, прозрачное… Его окружает зеленый травяной ковер берегов. Длинным прямоугольником протянулось оно от моренного барьера до скальной стенки, в расщелинах которой белеет снег.
Стока воды из озера не видно. Но достаточно пройти по моренному барьеру и заглянуть вниз — увидишь клокочущие ручьи, бьющие из-под земли. А еще дальше к лесу пенится широкий шумливый поток. Так начинается известная река ивдельского Зауралья — Лозьва.
Лунтхусапсяхль — Гусиная коробка — названа, очевидно, по углублению, в котором находится озеро. Пролетные гуси, наверное, часто садятся на него. (Лунт — гусь, хусап — коробка, сяхль — вершина). В то же время некоторые мансийцы объясняют происхождение названия по-другому. Они находят, что сама вершина горы похожа на гусиное гнездо.
В солнечный день у озера не передать, как хорошо. Какой-то сказочный мир тишины затерялся в горах.
Засняв водоем, мы спустились к лагерю. Со стороны гребня Пумсаюмнёла до нас долетела веселая песня. Евгений смеется:
— Наш мансийский князь навеселе возвращается!
— С мясом едет!..
На высоком берегу речки Саввая показалась упряжка из пяти белых, как лебеди, оленей. За собой они тянули по траве нарты с двумя седоками. Первое впечатление было действительно таким: не княжеский ли это выезд на парадных оленях?
Белоснежные животные быстро затащили нарты к нашему лагерю. Тяжело дыша, остановились. Это были редкостные олени-альбиносы с большими кустами ветвистых рогов, крупные, по-настоящему царственные быки.
На нартах сидел застенчивый мансийский мальчик лет семи, одетый во все национальное, как заправский мужчина: маленькая малица поверх цветастой рубашонки, на нотах чулки уанчвай с нярками из оленьих камасов, на поясе охотничий нож со всевозможными подвесками, среди которых выделяется медвежий клык. Наверное, у отца занял пояс.
— Знакомьтесь, это Савва, — отрекомендовал Мартын. — Его отец приглашает вас в чум, оленей послал за вами.
Мы не ожидали подобного гостеприимства. На радостях предложили чаю гостям. Савва получил, конечно, солидную порцию сахара.
— Это его, — кивает Мартын на мальчика, — прадедушка жил тут, на этой речке, Саввае. В честь старика и назвали парня.
Савва по-русски не понимал. Поглядывал на нас, с аппетитом отхлебывал из кружки чай.
Мы охотно направились к чуму мансийских оленеводов с киноаппаратурой. Дорогой я не переставал восхищаться оленями. Нас удивляла необычайность зрелища: зимние нарты — и вдруг скользят они по траве, по камням!...
Эта упряжка определенно из легенды! Сказочные мансийские богатыри и царевны непременно ездили на таких белоснежных красавцах-рогачах! Не на такой ли очаровательной пятерке съехала легендарная мансийская дева со скал Камня Писаного на Вишере?...
Вскоре были на перевале, откуда далеко виден светлый конус чума. Рядом с ним — стадо оленей. А вдали горизонт застилают горы, среди которых приметна вершина со столбом Хумвойбиахтес. Слева — характерная гора Воттаратансяхль, сзади — гигантская лысина Лунтхусапсяхля.
У Мартына настроение приподнятое. Ему нравится, что иногда стрекочет наш киноаппарат, и он лихо проносится перед объективом на царственной упряжке. При этом задорно, с визгом покрикивает на животных: