Через перевал гребня Сомьяхнёл мы направляемся на другой исток Уньи — Малую Хозаю. Холатсяхль скрывается. Мы снова на голой травянистой седловине с островами каменных россыпей.
Почти из-под морд коней с земли взлетает стая куропаток. Как голуби, они делают над нами круг и снова падают в россыпи впереди. Разумеется, в каждом из нас проснулся охотничий азарт.
Преследуя птиц, постепенно переходим перевал. И неожиданно я замечаю, что из-за склона открывается поразительная картина — уголок сказочной горной страны. В туманной дымке за логом реки показался удивительный гребень с пятью «средневековыми замками». А над ними — увенчанная скалами красавица Пурра-Монит-Ур.
Я забываю про куропаток и торопливо щелкаю фотоаппаратом, спешу заснять пейзаж с фигурами всадников на этом поразившем меня фоне.
— Это Хулахпитингнёл, — показывает Мартын на «замки».
Он это произносит спокойно, а я весь взбудоражен от увиденного. Слезаю с коня, подхожу к Мартыну и восторженно благодарю его, пожимая руку.
— Вот за это от души тебе спасибо, что завел нас в сказочную страну!
И тут же торопливо развьючиваем коня с киноаппаратурой, начинаем снимать. Но я не могу спокойно смотреть на великолепные создания природы. Нигде на Урале не видел ничего подобного.
— По-русски это будет называться «Коса вороньих гнезд», — продолжает объяснять Мартын.
У тех мансийцев, которые когда-то назвали так сказочные «замки», конечно, были свои представления. Мне кажется, скалы больше похожи на руины забытых средневековых крепостей. Или гнезда горного дьявола!
Я уже не стремлюсь к вершине Пурра-Монит-Ур.
— Спать будем возле «замков»! Скорее туда, пока светит солнце!
Крутой спуск опять приводит нас к березовым рощам, а потом и к Малой Хозае. Речка небольшая, более спокойная, чем ее старшая сестра. Берега среди березняка прямо-таки утопают в сочном высокотравье.
— Лось-то тут, наверно, бро-одит, — замечает Мартын.
А Евгений радуется:
— Вот уж где нашим лошадкам будет раздолье!
Измученные и голодные, кони торопятся рвать на ходу мясистые стебли. Жадно глотают клочья травы: пережуем потом.
— Да будет вам сейчас сено! — успокаивает их проводник.
Снова березовое великолепие увлекает нас в гору. Мы не замечаем, что собачонка залаяла в стороне и над головами с квохтаньем пролетела глухарка. Хорошая оленья дорога выводит нас к одному из замков.
Лагерь наш — у рощи первых березок, сбегающей к ручью. Совсем рядом — руины «средневековых крепостей». А вокруг — горы с причудливыми камнями на вершинах. На одной из них лежит «верблюд», описанный В. А. Варсанофьевой. Правее этой горы — возвышенность с громадным камнем посредине, а по сторонам его разбросано с десяток мелких — как будто собаки травят медведицу.
Особо приметна трапециевидная горка Сомьях-Тумп, стоящая левее этих вершин, как бы «на краю» уральских гор. За ней синеет лесная долина реки Уньи. И где-то там, за горизонтом, — Печора.
Но восхитительнее всего — руины Хулахпитингнёла. Это интереснейшие объекты для туристов, путешествующих по Унье. Красота удивительных горных замков будет им наградой за трудности продвижения вверх по реке. И здесь они увидят исконно мансийский Урал.
В этой горной полосе никогда не селились люди. Однако названия всех вершин, перевалов, гребней, ручьев, рек — мансийские. Манси были и остаются постоянными летними жителями гор Северного Урала. Со своими оленьими стадами они обитают здесь с незапамятных времен.
Много древних троп проходит по вершинам и перевалам этой части хребта. Одни отчетливо видны, другие едва заметны. А иные так стары, что по глубоким канавкам от полозьев нарт давно уже текут ручьи. Как здесь, по дороге вдоль пяти каменных островов с развалинами «крепостей».
— Почему манси живут только за Уралом, на восточной его стороне? — допытывал я Мартына.
На это он отвечал:
— Один старик из наших мне говорил, что на западном склоне снег бывает очень глубокий, оленям трудно корм добывать.
Я был доволен ответом: это подтверждало мои догадки в отношении климатических причин переселения манси за Урал.
Уральский хребет, как замечено некоторыми исследователями, является как бы климатической границей. Облачные массы, двигающиеся обычно с северо-запада, нередко задерживаются хребтом — эту картину и я сам наблюдал. За Уралом меньше выпадает осадков, не так глубок снег в тайге, тогда как западный склон обильно покрыт снегом.
Остановка наша у скал Хулахпитингнёла не была случайной. Помня предсказание Мартына о плохой погоде, я спешил: снимал вечером на закате, следующим утром и днем, снова вечером и ранним утром.
В каждом из пяти холмов с фантастическими руинами было много причудливых фигур выветривания. И все же детали эти были менее значительны в сравнении с бесподобным видом древнего каменного города в целом.
Вера Александровна Варсанофьева записала свое впечатление так:
«Очень живописны развалины, поднимающиеся в самом логу Восточной Россохи, несколько выше границы леса. Они похожи на остатки древних крепостей с зубчатыми стенами и сторожевыми башнями».
Фантазия заработала: «Уж не остатки ли это укрепленных городов некогда могущественного племени угров? Не отсюда ли они двинулись в поход на Рим?»
Да, когда смотришь на «крепости» Хулахпитингнёла, невольно начинаешь фантазировать.
К ИСТОКАМ ВИШЕРЫ
Мне нравится наше путешествие!
Следуя вдоль гребня Урала на юг, мы побывали в Ханты-Мансийском национальном округе и в Свердловской области. Теперь находимся в Коми АССР. А впереди Вишера в родных пермских краях.
Мартын торопит нас в дорогу:
— Тучи ползут на Урал с Печоры… Надо ехать…
И я спешу. Давно хочу увидеть истоки Вишеры — прославленной горной реки пермского севера. Их два: главный из них, по рассказам, представляет внушительное зрелище. И кажется мне, что погода будет милостива к нам.
Два часа ловим лошадей, запрягаем и навьючиваем. Кажется, все процессы отработаны до автоматизма. И мускулы рук затвердели от ежедневных упражнений: утром вьюки — на коней, вечером — с коней.
— Ничего не забыли? — Я оглядываю стоянку в последний раз.
Трогаем. Это самый приятный момент в путешествии. Снова вперед, к новым картинам природы!
Заманчивая вершина Пурра-Монит-Ур где-то рядом, за перевалом. Кони шлепают по ручьям, текущим в канавках от полозьев нарт.
Неожиданно со стен «замков» поднялись вороны и, как орлы, с клекотом закружили над нами.
— Всполошились, дьяволы! — ворчит Евгений, поглядывая на крупных черных птиц.
Мартын смеется:
— Хулах провожает нас!
Прощальный взгляд на цепочку горных «замков» с парящими над ними «дьяволами» — и мы поднимаемся на перевал.
По мере спуска с перевала перед нами открывалась величественная «крепость» Пурра-Монит-Ур. Невысокий гребень с башнями, стенами, столбами. От подножия стен в южную сторону спускается каменный хаос, россыпи. От них — самое близкое расстояние до «крепости».
— Съемка! — кричу я, спрыгивая с лошади.
Лошадям дается возможность полакомиться горными травами. А мы с аппаратурой лезем по каменистому хаосу вверх. Перед нами «горная резиденция Варсанофьевой», как я могу назвать Пурра-Монит-Ур после прочитанных мной восторженных ее описаний горы. Живописные руины сначала тянутся по острому гребню, потом, взбираясь вверх, выходят на просторное плато. Природа потрудилась над камнями на славу.
На краю плоской вершины меня особенно поразил невысокий останец — грибовидный столб, идеально отточенный. Со всех сторон это широкая продолговатая шляпа на тонкой ножке. «Гриб» этот мне знаком по фотографиям Веры Александровны.
Пурра-Монит-Ур означает: «Скалистая вершина, рождающая Пурму», или «Скалистая гора в истоке Пурмы». Пурра — это мансийское название реки Пурмы, притока Лозьвы, стекающей от вершины на восток. За рекой теперь закрепилось название «Пурма», что, кроме собственного имени, дословно переводится как «Земля по берегам Пурры».
От причудливых окал вершины открывается весь Урал, простирающийся к югу, — необъятная горная страна. Слева тянутся голые водораздельные седловины коренного хребта. Справа гигантская ложбина спускается в сторону главного истока Уньи.
— Вон там Нятарохтум… А там, далеко, Сампалсяхль, — показывает Мартын.
Две эти вершины едва заметны среди многочисленных отрогов хребта. Скалистый гребень на склоне Сампалсяхля кажется слишком далеким.
Желтая змейка вьется по склонам — это оленья тропа. Единственная здесь, она заметно перепрыгивает один увал, другой, третий.
— Перейдем эти горы — будет Вишера.
— Ночевать где будем? На ее берегу? — спрашивает Евгений.
Мартын призадумался, сощурил глаза на солнце.
— Наверно, не успеем дойти…
— Не будем гадать! — махнул я рукой. — Где вечер застанет, там и ночуем. Были бы дрова, вода да корм лошадям.
— Правильно, товарищ начальник! — улыбается наш мансиец.
Дружно везут нас отдохнувшие лошади по желтой змейке тропы. На ней часты старые стоянки оленеводов: каменные печи для выпечки хлеба и дымокуры. Уж, наверно, повидала тропа за свой век тысячные оленьи стада!
Огибаем гигантский амфитеатр по склону хребта и снова оказываемся на перевале, с которого видна залесенная долина реки, а правее ее — покатая гора с вышкой.
Мартын останавливает своего коня:
— Нятарохтумсяхль! А там Вишера течет. Смотреть ее исток хотите?
В 1963 году мы с Евгением путешествовали по Вишере, снимали фильм о ней, но к истоку реки нам не удалось проникнуть. Теперь же с радостью повскакали с седел, чтобы взглянуть на место, откуда вытекает славная река.
Привязываем животных, сами идем по россыпям вдоль гребня к истоку. Дорогой Мартын подробно знакомит нас с ландшафтом.
— Нятарохтумсяхль — значит гора, на которой теленок испугался.
Это хорошо объясняет В. А. Варсанофьева: