«Название дано потому, что только что родившийся здесь маленький олень был испуган медведем и, едва появившись на свет, бросился бежать под гору вместе с матерью».
— Здесь от Уньи до Вишеры совсем близко, — показывает Мартын на травянистую ложбину — перевал под горой.
Сверху кажется, что совсем незначительное расстояние разделяет главный исток Уньи с одним из ручьев Вишеры. Километра три — не более!
О ручье, стекающем к Вишере от подножия Нятарохтумсяхля, Мартын сделал следующее интересное сообщение.
— Это Сянегуйнэя. Речка, где лежит мать. Мне еще дед рассказывал, что он дружил с ненцем, который похоронил свою мать на этой речке.
Прыгая с камня на камень, мы наконец останавливаемся на возвышении, заглядываем вниз — там море россыпей тянется к самой Вишере. По левому берегу реки, немного выше устья речки Сянегуйнэи, красуется живописный гребень. Почти точная копия причуд Пурра-Монит-Ура!
— Пасирватмонингнёл это, — изрек Мартын мудреное название.
Тут же переводим тяжеловесное слово. Получается: «Скалистый гребень на берегу Пасырьи» — манси Вишеру называют «Пасырья».
Скалистый гребень Пасирватмонингнёл — это великолепный каменный город в истоке Вишеры. Руины замков, крепостей. Скопище каменных причуд. Ради этого стоит пробираться сюда любознательным туристам!
Еще немного — и перед нами открывается панорама места, откуда берет начало река, создавшая своими алмазами славу пермскому краю. Главный ее ручей стекает от куполовидной горы. От нее он течет среди монотонно серой массы россыпей и, врезаясь в них, образует каньон.
Уже возле скалистого гребня начинается березняк, и скоро Вишера, клокоча в каньоне, устремляется в черные глухие леса.
Мартын никак не мог назвать нам куполовидную вершину, от которой берет начало река. Долго мы бились и над правильным произношением мансийского имени Вишеры: «Пасярья» или «Пасирья». «Пасярья» — это Рябиновая река. «Пасирья» — Сжатая река. Имеется в виду — зажатая каменными стенками.
К истоку реки, сжатому каньоном, конечно, подходит название «Пасирья». И вот почему. Многим рекам манси давали названия, вероятно глядя на них с вершин Урала, с горных плато, куда они постоянно приходили пасти оленей, — то есть по характерным признакам верховий реки.
Например, река Манская Волосница, приток Печоры — мансийское ее название Мотьювья, — названа так за то, что с хребта она стекает почти прямолинейно. Манси говорят: «Прямая, как волос». Отсюда и название — Волосница.
А Вишеру оленеводы видели прежде всего со своих высокогорных пастбищ. И первое, что они замечали: среди гигантских россыпей — каньон, в котором клокочет новорожденный поток. Отсюда, по-видимому, и появилось название «Пасирья» — Сжатая река.
Я продолжал приставать к Мартыну:
— Как же все-таки называется вершина, от которой берет начало Вишера? Есть же у Печоры гора Печорья-Толях-Сяхль!
— Так пусть эта будет Пасирья-Толях-Сяхль, — сказал проводник, как бы желая избавиться от моих приставаний.
— Правильно! — крикнул я, поняв несложное мансийское словообразование. — Вот и придумали горе имя!
Мы вернулись к лошадям довольные, что увидели исток Вишеры.
— Теперь почти у себя дома! — весело говорит Евгений Мартыну.
— Можешь прямо в Пермь ехать, — отвечает шуткой проводник.
Евгений строит смехотворную картину: как было бы здорово появиться на конях в родном городе!
Предприимчивый мансиец, найдя обломки от нарт, кипятит чай тут же, на перевале. Чай придает нам бодрость, новые силы. И желтая змейка тропы увлекает нас дальше по хребту.
Переходим еще два перевала и круто спускаемся в низкую, удивительно ровную седловину. Размеры ее таковы, что АН-2 запросто может приземлиться. По обе стороны громадного луга стекают ручьи: на восход — истоки Малой Вишеры, на закат — Уньи. Со стороны печорской реки к перевалу взбираются рощи низкорослых елочек; Вишера шлет сюда своих березовых гонцов. Мартын замечает:
— А здесь до Уньи еще ближе: километра полтора!
Все эти луговины он знает превосходно: они служат оленеводам надежным становищем.
Кстати, нам уже следует подумать о ночлеге: солнышко низко опустилось над горной далью. К основному руслу Вишеры сегодня нам не дойти.
Спускаемся вдоль Малой Вишеры, и под горой Хальсорисяхль среди березняка, разукрашенного осенним золотом, устраиваем привал. Одинокая развесистая ель служит нам надежным шатром. Трава — лошадям по брюхо. Ручей — рядом.
Истинный житель тайги, Мартын, здраво оценивает обстановку:
— В лесу-то всегда лучше, чем в горах!
К ХИМЕРАМ САМПАЛСЯХЛЯ
Свист Мартына разбудил нас утром.
— Чего веселишься? — недовольно крикнул ему Евгений.
— Глухаря хотел посадить.
Мы с Евгением вопросительно посмотрели друг на друга. Оказывается, манси считают, что когда мимо охотника пролетает глухарь, надо свистеть: птица сделает круг и вскоре садится.
— Сие похоже на анекдотик! — смеется мой помощник.
Но Мартын не обратил внимания на смех: он считал нас профанами в делах охотничьих. И правильно: можно ли не доверять человеку, выросшему среди таежной природы!
Без промедления собираемся в путь, чтобы пораньше достичь конечную цель нашего похода — гору Сампалсяхль.
Вершиной березового перевала — Хальсорисяхль — начинается над нами массивный хребет Яны-Емти. Это большая плоская возвышенность, которая занимает громадное междуречное пространство между Малой Вишерой и Лыпьей. Мы без труда взбираемся вверх и видим необъятную равнину, уходящую далеко на юг.
На перешейке, через который с Малой Вишеры на Лыпью перебегает березнячок, замечаем крохотное озерцо: пять на восемь метров.
Мартын грозит нам пальцем:
— Тише! Утки бывают на Мань-Туре!
Мы с Евгением недоверчиво улыбаемся: могут ли в луже водиться утки! Но с озерка взлетает пара чирков и уносится в ту равнинную даль, которую нам предстоит пройти.
Отсюда хорошо виден исток Лыпьи. Он на другой стороне лога, под самым куполом возвышенности. От нее начинается большой горный массив, называемый у русских Лыпьинским камнем, а у манси считается продолжением хребта Яны-Емти. По верховьям Лыпьи проходит граница Пермской области и Коми АССР.
Постепенно горы заволакиваются облаками. Туман настигает нас. Мы перестаем видеть рельеф. Мне невольно вспомнились слова Варсанофьевой:
«Когда идешь в облачный день по такой поверхности и не видишь горных далей, трудно себе представить, что находишься в горной стране. Получается полная иллюзия плоской, равнинной тундры».
Так говорила путешественница именно о Яны-Емти.
Как будто угадав мои мысли, Мартын останавливает коня и обращается ко мне:
— Отец говорил мне, что Вера Александровна видела, как я родился. Родился я там, — показал он в только что скрытую облаками даль, — у самого сердца Яны-Емти. Это камень большой. Вроде столбов Мань-Пупы-Нёра.
Вновь очистилась даль от облаков. Перед нами открылась долина Лыпьи с красивым скалистым бугром над ней.
— Тальхытахтэсчупа, — произносит мансиец, показывая на камень. — Острокаменный бугор значит.
Солнечный луч, пробившись сквозь облака, осветил скалу, потом спустился к Лыпье и заиграл на бурлящем перекате реки — перед нами открылся великолепный пейзаж. Такие картины в природе бывают одно мгновение. Их надо успеть увидеть!
Легкий спуск по широкому лугу с одиноко стоящей стройной елью приводит нас в березняк. Но дорога не спускается к реке: она лишь огибает россыпи, стекающие с вершины слева, и снова взбирается выше леса.
Всюду следы оленеводческих стоянок.
Под конической горкой в виде чума совсем свежая стоянка: печь для хлеба, след от костра, охапка мелко нарубленных дров, навес для просушки одежды.
— Это, наверно, Анямов Андрей Алексеевич или Колька Бо́дагов стоял тут, — размышляет Мартын.
Примятая полозьями нарт трава, свежий олений помет — пастухи были здесь недавно. Они спустились к Вишере. По их следам направляемся и мы.
Крутой спуск по березняку приводит нас в дикий, нетронутый лес. Тайга высокая, дремучая, с преобладанием темнохвойных пород: ели, пихты, кедры. Великаны кедры неимоверно толсты, наполовину высушены. Земля под ними устлана истлевшими колодами от деревьев еще более внушительных размеров. Эта тайга не знает ни пилы, ни топора!
И совсем неожиданно за частоколом толстенных стволов увидели мы нашу красавицу Вишеру. На удивление нам — она не шумливая здесь, но величавая, стремительная. Куда-то бесшумно торопятся, спешат ее кристально чистые воды — поток расплавленного хрусталя.
Мы священнодействуем: привязав коней к деревьям, заходим по колено в реку, жадно пьем воду и омываем лица.
— Поклон тебе от нас, родная Вишера! — невольно вырывается у меня.
— Нет, братцы, я не уйду отсюда, пока не напьюсь чайку из вишерской воды! — категорически заявляет Евгений.
А Мартын молчит и уже поспешно ломает сухие сучья, чиркает спичкой. На берегу вспыхивает костер. Через минуту над ним, покачиваясь, висит покрытый испариной чайник.
Погода благоприятствовала нашему выходу на Вишеру. Небо очистилось, облака открыли горы.
— Сампалсяхль видно! — показывает мансиец на спускающийся к реке гребень с причудливыми скалами.
Переходим вброд Вишеру. Свежая оленья дорога, проложенная в лесу, увлекает нас круто вверх. Перед нами наглядная картина, как изменяется характер леса с подъемом на вершину Сампалсяхля: у реки могучие кедры в несколько обхватов, длинноствольные пихты с елями, вытянутые вверх березы, потом лес становится ниже — короткие искривленные березки и похожие на мамонтово дерево ели. Чем ближе к вершине, тем ниже к земле жмутся березки и елочки.
Но нас интересует не высшая точка горы. Основную прелесть Сампалсяхлю придает один из ребристых склонов, спускающихся к Вишере. К нему мы сейчас и стремимся.
Казалось, цель была близка. Но только поздно вечером достигли гребня, на котором выстроились в ряд каменные причуды. По склону «ползла» глыба, удивительно похожая на взбирающуюся вверх черепаху. А за ней из леса «тянулись» какие-то фантастические животные: то ли львы, то ли слоны.