Последний раз обошли охотники свои ловушки. Нужно было трогаться к реке, где ждали их припрятанные с осени долбленые осиновые лодки, где должен быть Ваня с мукой или сухарями.
— Эх, поел бы сейчас свежих харюзков! — вздыхал Аристарх, улегшись на нары после ужина.
— Эк, нашел о чем толковать после ужина-то. Аль не наелся? — пошутил Иван.
— А ты-то наелся двумя сухарями?
— Да мне что… я привычный. Вот в Кронштадте по осьмушке на день ел, а все жив… Нет, Аристарх, худой из тебя кашевар. Ваня хоть и моложе тебя, да варил лучше. И портянки над котлом у него не висели… Во флоте из тебя бы кок, конечно, не вышел. Да что там кок. Тебя бы до камбуза на десяток сажен не пустили.
— Да из чего варить-то, — горячился Аристарх. — Одно мясо, а крупа где, а мука? А картошку да лук ты мне дал? Вон в девятнадцатом у нас…
— Нашел чего вспоминать! В девятнадцатом-то я за обе щеки уписывал трофейные консервы да Антанту благодарил за то, что нас исправно харчами снабжала. Ну, конечно, не добровольно — так тут уж сам будь не промах. Ты вот из двух сухарей не знаешь, что сделать: то ли сухарницу варить, то ли так их съесть, а у нас было однажды такое…
Лай собак и крики возле избушки прервали его.
— Кто там, однако, может быть? — Василий поспешил на улицу. Иван и Семен, сунув ноги в няры, вышли вслед.
Возле избушки остановились две упряжки оленей. Двое мансийцев привязывали оленей к деревьям, а двое — один высокий, постарше, а второй еще совсем молодой — отгоняли от упряжек наседавших собак.
— Соболь, Дамка, Валет!.. Назад! — крикнул Василий.
— Драстуй, Рума! — широко улыбаясь и протягивая охотникам руки, шагнул вперед высокий худой мансиец.
— Здорово, Савка! — Василий пожал протянутую руку.
— Однако узнал! Думал: совсем забыл…
— Заходите в избушку, — пригласил Василий.
Савка что-то сказал на своем языке и кивнул головой товарищам. Они, видимо, не умели говорить по-русски и молча с любопытством поглядывали на незнакомцев. Однако в избушку зашли следом за Саввой.
— Чай, Аристарх, на уголья поставь, — коротко бросил Василий и, нагнувшись ближе, тихо добавил: — Бутылку со спиртом достань…
Мансийцы, не снимая малиц, шумно садились прямо на пол возле нар.
— Садись, малый, на нары, — предложил Иван молодому мансийцу, но тот вместо ответа откинул капюшон малицы, и тут Иван увидел на голове его множество тонких черных косичек.
— Ба-а, да ты, брат, девка, что ли? — изумленно крякнул он.
— Демья, Демья, — закивал радостно тот головой и добавил что-то еще.
— Вот и договорились с тобой, — засмеялся Иван. — Нет, ты все-таки, видать, парень, а вот косы-то зачем отрастил?
— Так у них закон такой: косы носить, — вмешался Аристарх.
Он хлопотал возле гостей, ставил на скамейку кружки, доставал из мешочка сахар. Чай вскоре вскипел, и Василий, разлив его в жестяные закопченные кружки, поднес каждому из приехавших, подал по кусочку сахару. А потом в маленький алюминиевый стаканчик налил разбавленный водой спирт и, подавая каждому, приговаривал:
— Кушай на доброе здоровье!
Мансийцы пили, морщились, причмокивали губами и шумно запивали кипятком. Высокий подозвал к себе остальных. Коротко о чем-то посоветовавшись, он вышел за дверь и вскоре вернулся обратно, неся небольшой мешок муки.
— Моя вези муку… Возьми…
Василий вежливо поблагодарил его и, развязав кошелек, протянул мансийцу деньги.
— Засем даешь? — обиделся высокий. — Ты брат Тойко спасай. Я тебе помокай… Засем даешь?... Моя видел: твой хлеба нет, у меня есть. Бери…
Василий поспешно спрятал кошелек.
— Лучше иколка-кранка дари…
Василий порылся все в том же кошельке, достал оттуда две граненые иголки.
— Вот спасиба, — засуетился тот. — Совсем помок, Рума… Унты, парка шить будем. Костяной иголка совсем отвык…
Утром мансийцы уехали. Они спешили по последнему зимнему пути проехать по каменистым россыпям Березового кряжа и Тулыма.
— Оставайся нельзя, — говорил на прощанье высокий мансиец, — снек тай, нарта будет ломай на каменьях. Ехать нада, олешки пасти. Там мноко олешка…
Стали собираться и охотники. В течение двух дней они сортировали и увязывали шкурки зверьков, чинили лыжи, нарты. Еще день ушел на баню. Охотники натопили пожарче избушку, нагрели в котлах воды и по двое мылись. Воды, конечно, не хватало. Следующие двое уже заранее грели ее на разведенном поблизости костре, вешая над ним только что освободившиеся котлы.
Ночью по заморозку отправились в путь. После первой ночевки взяли круто вправо и через три дня вышли к берегу порожистой Вишеры.
Здесь, в устье Мойвы, нашли они свой рубленый шалаш, повешенные с осени сети и перевернутые вверх дном лодки-осиновки. Вани не было.
— Наверное, речки помешали, — строил предположения Василий. — Разлились рано. Теперь, поди, сидит на Велсе, ждет нас…
Охотники хмуро молчали.
9
Вторую ночь Ваня решил провести у подножия высокой каменной кручи. Поблизости он заметил небольшую сухостойную ель и, свалив ее, сделал нодью. К вечеру потянуло прохладой. В высоком небе зажглись звезды. Ваня долго-долго смотрел на них. Звездочки мерцали, и казалось почему-то, что они дрожат от холода и хотят согреться. Вскоре они и в самом деле быстро поплыли к костру и закружились вокруг него в веселом, но безмолвном хороводе. Ваня протягивает руку, хочет поймать хотя бы одну из них, но они увертываются, проскальзывают между пальцами. Пляска их становится все быстрей и быстрей, они уже разбегаются далеко от костра, больно ударяются о лицо, и Ваня пытается закрыться кожаной рукавицей, но вдруг просыпается.
Огонь в нодье ярко разгорелся, и жар от костра больно жжет лицо.
Ваня ногой вбил жердь, что зажата между бревен, и огонь немного ослаб. Затем он повернулся к нодье спиной и снова уснул.
Весна — тяжелая пора для таежников. Утром наст застывает так, что можно идти без лыж, но уже к полудню снег оттаивает. Приходится надевать лыжи, но кристаллы снега настолько крепки, что срывают ворс со шкур. Лыжи от этого «лысеют», и идти становится очень трудно. В довершение всего на затененных местах снег пудовыми комками налипает на лыжи, приходится поминутно околачивать их, ударяя палкой то по одной, то по другой.
Обычно к вечеру охотник выбивается из сил и, едва разведя костер и кое-как закусив, впадает в забытье.
Реки весной начинают разливаться, и путнику приходится много времени тратить на то, чтобы найти переход или устроить какую-либо переправу. А сколько других трудностей поджидает охотника в лесу!
Рушатся весной древние, выветрившиеся скалы, валятся подгнившие сухостойные деревья, от неосторожного движения человека сползают с крутого каменистого косогора в бурливую речку подтаявшие сугробы снега. Очень осторожным надо быть в лесу в такое время. Тайга не любит, когда нарушают ее законы, и безжалостно мстит за это.
Ваня нарушил закон тайги, устроившись на ночлег под высокой каменистой кручей. Днем на вершине горы снег подтаял. Тоненькие ручейки побежали вниз, к подножию, но на пути затерялись в расщелинах камней, заполнили их, а к ночи вода начала замерзать. Как маленькими клиньями, разрываются камни, расширяются трещины, временами из-за этого происходят настоящие камнепады. Извечна работа воды и мороза. Некогда крутые и высокие Уральские горы настолько разрушены ими, что стали доступны человеку в любом месте. Здесь нет высоких пиков, нет глубоких ущелий, но горы есть горы. В них всегда нужна осторожность. Вода, замерзнув в расщелине, давит на каменную стену, распирает породу, все шире и шире делается щель, все податливей камень. И вдруг, не выдержав напора, ахает пушечным выстрелом, валится вниз с грохотом, увлекая за собой груды мелких камней и обломки деревьев.
Так случилось и на этот раз. Поздно понял охотник свою ошибку. Проснувшись от шума, он стремглав кинулся прочь от скалы, но град камней настиг его раньше, чем он успел сделать несколько прыжков. Очнувшись, Ваня обнаружил, что правая нога его выше колена кровоточит, а при сгибе в коленный сустав острым ножом впивается резкая боль. Охая, он едва уселся на камень и тут же заметил, что лыжи разбиты в щепки. Ружье и запасы провизии оказались целыми, но как быть без лыж? А тут еще нога. Что с ней?
Ваня, стиснув зубы пошевелился, но боль в колене настолько сильна, что он замер. Лоб от напряжения и боли покрылся потом.
Как же быть? Он вспомнил, как мать его правила соседке Агафье вывихнутую ногу, как осторожно покачивала ее и растирала ушибленное место. Эх, нет ее здесь! Попробовать, что ли, самому? Мать всегда говорила, что править надо «скропа», то есть сразу. На этот раз Ваня привязал к ноге ремень, затем пристегнул его к нетолстой рябине и, перевернувшись на живот, осторожно пополз, упираясь здоровой ногой. Боль в колене усилилась. Он потянул еще — стало еще больнее, он рванул крепко и сразу застонал. Но ноге стало как будто легче. Отдохнув, он пошевелил ею. Боль в колене осталась, но теперь уже какая-то тупая, ноющая.
До утра Ваня просидел у костра, разогревая и разминая колено. А утром, вырубив палку с развилкой на конце, медленно побрел в сторону реки.
Днем к месту ночевки осторожно подобралась рыжая лисица и, обнюхав Ванины следы, осторожно побежала вдоль них.
10
Василий проснулся раньше всех. На реке что-то трещало и грохотало.
— Ледоход, ребята! — сообразив, в чем дело, крикнул он и поспешил наружу. Вскоре на берег высыпали и остальные.
Охотники глядели на Вишеру и не узнавали ее. И без того быстрая и порожистая, она сейчас казалась еще стремительней. Особенно неистовствовала река в перекате. Большие синие льдины превращались на его острых камнях в мелкое крошево. Иногда льдина останавливалась, наткнувшись на камни, и тогда река, казалось, останавливала на миг свой бег. Но уже через минуту в неудержимом стремлении своем с хрустом ломала перегородившую путь льдину и яростно швыряла ее обломки, попутно ворочая многопудовые камни. Грохот стоял непрерывный.