— Айна, а что было бы, если бы вас не было? Ведь ниже порог. Прибило бы к скале — поминай как звали…
Айна морщит лоб, подбирая слова.
— Может, и поминай. — Она вздыхает и, взглянув на реку, продолжает: — Злой река весной. Летом хорош. Зайдешь на камень — рыбу смотри. Все камни видишь, и тебя бы увидел…
— Испугалась бы. Утопленники страшные. Синие, раздутые. Вот такие. — Ваня надулся, изображая утопленника.
— А ты видел?
— Видел.
— А я нет. Мертвый видел, в тайге замерз, а в реке нет.
— Кто же замерз в тайге?
— Кто знает. Какой-то человек. Не охотник. Мы отвезли его факторию. Приезжали хоронить тот человек. Народ много собирался. Говорят, камень искал.
Девушка снова вздохнула.
— Ванья, а зачем вы в яму ложите мертвых?
— А куда же?
— На кедр.
— На кедр?
— Ну да. Наши всегда так делай. Подымай на кедр высоко, привязывай. Старики говорят, так духам легче к мертвому ходить. В землю как они придут?
— Да какие же духи! Нет духов.
— А старики говорят — есть духи.
— Врут они, старики! — задиристо кричит Ваня. Но по тому, как вздрогнула Айна, как оглянулась на лес, понял — напрасно так сказал.
— Ну не врут, а… не понимают. Понимаешь, Айна, нет Духов. И у Вылки их нет и нигде нет. Это их выдумали. И… Эх, Айна, учиться тебе надо! Сколько тебе лет?
— Шеснасать.
— Ну это хорошо. В самый раз учиться.
— А я читать умею.
— Ты?!
— Тут русский шли. Три лета возил их по тайге. И еще камни искал. Два зима вместе живи. Научили. Книжки посылали мне.
— И ты их читала?
— Не все. С собой их не возьмешь. Где положить? А маленько возим. Отец любит слушать.
— Ага, мой любит, — слышится сбоку костра.
Это вернулся Тойко. Он присаживается к костру и продолжает рассказ Айны.
— Книжки хорошо. Летом Айна опять факторию поедет — там нынче будет школа. Только кто будет ловить соболя, бить белку, куницу, если все будут книжки читать?
Он вопросительно смотрит на Ваню, но тот, обескураженный таким вопросом, ничего не может ответить.
Вскипела вода в котелке, и все принялись пить чай. О книжках старик больше не говорит. Выпив две кружки чаю, он лег под кедром на лосиную шкуру. Вскоре донеслось его мерное похрапывание.
18
Коротки на Урале весенние ночи. Кажется, только что стемнело, а уж опять брезжит рассвет. Темноты нет. На бледном небе горят редкие и сейчас особенно далекие звезды. Глухо шумит в перекате река. Время от времени пролетают стаи перелетных птиц, токуют за дальним болотом косачи.
Ваня, время от времени подбрасывая в костер дрова, слушает Айну.
— Так живем, — говорит она мягко, временами к чему-то прислушиваясь. — Зима здесь. Тут у нас стойбище недалеко. Еще две семьи живут. Бьем куницу, ловим соболь. Летом ездим туда. — Она машет рукой в сторону, откуда приплыл Ваня. — Пасем оленей, рыбу ловим, собирай морошку да клюкву.
Рассказывает Айна интересно, даже весело. Ване нравится слушать ее.
Молились мансийцы идолам, которых делали сами же из дерева. Айна не верит идолам, но все-таки побаивается их.
— Отец тоже нынче не верь. Совсем бросай их. Колотил и бросил.
Ваню рассмешило такое признание. Он живо представил себе, как разозлившийся мансиец колотит деревянную, грубо обтесанную куклу.
— Чего смеешься? Не один отец так делай. Раньше идол тоже били, когда соболь не попадай, олени подыхай…
— А ты?
Айна смущенно отводит в сторону глаза, краснеет.
— Я тоже била, когда рыба не ловилась. А потом совсем бросай идола в реку. — И она заразительно хохочет, но вдруг быстро умолкает, прислушиваясь к чему-то.
— Пойду олешки посмотрю. Вчера отец видел рысь. Пугает олешков, если придет…
— Да ведь ночь. Куда же ты пойдешь?
Но Айна уже подходит к кедру, где лежит отец. О чем-то говорит с ним, берет ружье и бесшумно исчезает в ночном лесу; собаки бегут следом.
«Вот поди ж ты, — размышляет Ваня. — Сестре семнадцать, а она ружья боится. А чтобы ночью в лес идти — ни за что...» И Ваня усмехается, вспомнив, как однажды мать посылала Наташу поздним вечером наломать пихтовых лап. Вечер был темный. И, несмотря на то что лес был в сотне шагов от дома, она ни за что не пошла бы, если бы в это время Вани не было дома. Вместе и сходили.
Когда Айна вернулась, Ваня уже спал. Она осторожно набросила на него легкую оленью шкуру, а сама легла по другую сторону костра.
На небе уже гасли последние звезды, отчетливее стал виден лес на другом берегу.
Айна первая заметила плоты. В полуверсте выше, где река делает крутой поворот, плыли охотники. Течение несло их к правому берегу, но они не спешили выгребать на стрежень — там берег спокойный. Тойко, схватив охапку пихтовых лап, бросил их в костер. От них сразу же повалил густой белый дым. Ваня вскочил на ноги, стал махать шапкой:
— Сюда-а, мужики-и-и!
— Тавай, тавай! — закричал Тонко. — Васька-малый, тавай!
Только Айна не осталась на месте. Она бросилась по берегу к лодке. Вот она уже оттолкнулась от берега и быстро заскользила наперерез. На плотах, видимо, поняли ее и стали быстро грести к берегу.
Дядя Иван первый выскочил на полянку и тут же закинул веревку на толстую осину. Течение навалилось на плот, веревка натянулась, как струна, — вот-вот лопнет.
— Трави! — кричит Василий брату, но тот уже дает слабую. Плот замедляет ход. Однако останавливаться здесь нельзя — слишком быстрое течение.
— Давай пониже, — уже оглядев берег, командует Василий. — Там суводь.
Спустились ниже. Быстро закрепили плот.
Отец первый увидел сына. Шагнул навстречу. Хотел что-то сказать, но дрогнул подбородок. Едва справился с волнением…
Вечером пили чай. Старик на радостях вылил из трехгранной бутылочки последний спирт. Подал Тойку, налил себе.
— Не обессудьте, мужики. Капли остались. За тебя, Тойко. Дай тебе господи. — Он, перекрестившись, поклонился мансийцу в пояс.
— Ай, Васька, пошто так? Ты Тойко спас, Айна-девка помок твой сын.
— Она, — кивает Ваня, — за шиворот вытащила, как лягушонка.
И который уже раз рассказывает о своих приключениях. Айна краснеет, когда ее хвалят и благодарят.
После спирта и чая Тойко опьянел. Он еще пуще разговорился. Путая русские слова с мансийскими, рассказывал о себе, о фактории, об Айне.
— Девка корош. Через два лета будем муж искать…
Дядя Семен, подвинувшись к Тойко, заговорщически кивнул на Ваню.
— А ведь парень-то тоже хорош. А?
— Корош, корош, — кивает головой старый мансиец. — Борони бог, корош. Только молодой маленько.
— Ну, это не беда. Вот подрастут и женим.
Мужики смеются.
Старый мансиец между тем рассказал, что возле левого берега, где обычно плавали раньше охотники, застряли несколько больших деревьев. Их надо убрать, иначе плот может уйти под них. Плыть ближе к середине опасно, так как течение может выбросить к камню.
На лодке Иван и Семен переехали к противоположному берегу и, поработав часа полтора, разобрали затор. Теперь путь был свободен. Нужно только поскорей перевести плоты на другую сторону.
После полудня все собрались на плотах. Старый мансиец и Айна отвязали веревки. Мужики разом навалились на греби, и плоты быстро пошли к противоположному берегу. Ваня помогал отцу на корме. На середине реки отошел от греби, снял шапку и долго махал двум фигуркам, одиноко стоявшим на диком лесном берегу.
— Прощайте. Спасибо вам!
19
Через два дня после возвращения с верховьев артельщики собрались у Василия Гавриловича. За пузатым самоваром разгорелись разговоры об охоте, о житье-бытье и, конечно, о переменах, которые должны были в недалеком будущем захлестнуть деревню.
— Мужики всё про какую-то коллективизацию говорят, — подвинувшись к Ивану, заговорил долго молчавший Аристарх. — Ты, флотский, может, растолкуешь, что к чему?
— А что тут растолковывать? Коллективизация — значит объединяться и делать все сообща.
— Как это объединяться?
— Да так вот, например, как мы в артель. Делаем все сообща: охотимся, избушки строим и пушнину на всех делим.
— Так то охота. Или рыбалка. А как это сообща хозяйство вести?
— Вот именно, — приступил к расспросам и Терентий. — Сеять порознь, косить порознь, молотить вместе да потом делить?
— Да зачем же его делить? Делить его не след…
— Чудак ты: «Делить не след». Рыбу вон, белок — и то делим.
— А может, и их не делить? В семье-то ты делишь белок? Нет. Хлеб делишь? Нет. Вот и нам как бы одной семьей надо…
— Одной семьей? Ну, ты загнул, флотский. Одной семьей! Черт в такой семье не разберется.
На минутку отвлекаются мужчины от разговора, но вскоре снова возвращаются к нему.
— Ты, флотский, пограмотней нас. К тому же в тюрьме при царе за политику сидел. Объясни, к чему эта коллективизация?
Долго, терпеливо объясняет товарищам Иван о задачах, которые поставил XV съезд ВКП(б). Слушают мужчины, думают. Чувствует Иван, что не доходят его слова до друзей, не убеждают.
— Конечно, — заключает он, — во всех тонкостях я это не объясню, потому как сам не успел во всех газетах про съезд, про коллективизацию прочитать. Да и газеты-то не все. Баба без меня половину курякам раздала. Но вот поедут агитаторы из города, тогда все поймем. Одно скажу: как партия постановила, так и будет. Мелкому крестьянству конец приходит. Верно, Ваня? — подмигнул он появившемуся в избе старшему сыну Василия.
— Верно, дядя Ваня, — охотно поддержал он. — Комсомольский секретарь из Чердыни приезжал, на сходе о том же говорил.
В деревне только недавно возникла комсомольская организация. Комсомольцы на первых порах организовали клуб в избе погибшего в гражданскую войну бобыля-охотника, отремонтировали ее и стали собираться в ней вечерами на политкурсы.
— Почему же вас старый Южаков костомольцами зовет?. — спросил неожиданно Иван.