– Предпочитаю старичков-толстосумов, – лукаво парировала она, подтыкая ему одеяло.
– Завтра в десять за мной в гостиницу приедут из ассоциации, повезут к врачу. Очень рассчитываю, что вы поедете со мной, – умоляюще произнес Самюэль, цепляясь за ее руку.
– Договорились, но только потому, что мне нравятся старые денежные мешки, – ответила она, целуя его в лоб, и поскорей ушла, пока ее печаль не выплеснулась наружу.
Войдя в соседний номер, Манель обнаружила Бет, которая в полном восторге развешивала одежду.
– Нет, вы видели? В шкафу танцевать можно, с ума сойти!
– Это называется гардеробная, Элизабет.
– Бет, пожалуйста, зовите меня Бет. Никогда не любила свое имя. Элизабет – это монашка какая-то, вам не кажется? Даже странно, как подумать: “Элиза” так красиво звучит, легко, воздушно, а как добавишь “бет” – как будто все сложилось и бряк на землю. А вам, наверно, ваше имя нравится. Манель, прелесть что такое.
– Да, разве что мальчишки в школе имели малоприятное обыкновение звать меня Панель.
Их беседу прервал стук в дверь.
– Войдите.
– В понедельник ручке правой – браво! – провозгласил Амбруаз, входя в номер.
– Совсем из головы вылетело, – смущенно призналась Бет и стала искать сумочку с инсулином.
– Как видите, я занимаюсь не только мертвыми стариками, еще и живых пользую при случае, – с вызовом бросил девушке Амбруаз, вкалывая бабушке лекарство.
– А с молодыми вы что делаете? – не осталась в долгу Манель.
Бет невольно улыбнулась, глядя на растерянную физиономию внука: тот сложил оружие и признал себя побежденным, даже не пытаясь драться.
– Встретимся внизу, поужинаем? – предложил он.
– Самюэль есть не будет. Я его уложила, он совсем вымотался и не может проглотить ни кусочка.
– Вот и я тоже, детки. На ногах не стою после этакого путешествия. Так что если я хочу набраться сил на завтра и дальше, лучше всего мне поспать. Сейчас заморю червячка парой куинь-аманов, и баиньки, чего еще надо. Не обращайте на меня внимания, молодежь.
– О’кей, тогда жду вас в холле, – бросил девушке Амбруаз и вышел из номера, по дороге поцеловав бабушку в лоб.
– Он у вас всегда такой заботливый? – спросила Манель, когда тот ушел.
– Вообще-то он самый милый мальчик на свете, и не потому, что он мой внук. А когда я вижу, как близко к сердцу он принимает свою работу, то говорю себе, что покойникам, попавшим в его руки, несказанно повезло.
31
Амбруаз уже минут пятнадцать созерцал меню гостиничного ресторана, когда Манель оторвала его от чтения. Девушка успела переодеться. Белая рубашка, на плечи накинут темно-синий кардиган, темные легинсы и хлопковые кеды на ногах. Едва заметный штрих подводки подчеркивал блеск глаз. “Таким брильянтам футляр не нужен”, – заверила ее Бет, когда она красилась.
– Вы хотите поесть здесь? – спросил молодой человек. – Честно говоря, ресторан, на мой вкус, чересчур помпезный, а цены тут такие же, как все остальное, несуразные. Так что, если вы не против поужинать, не восседая в вольтеровском кресле и не в окружении целой армии официантов, готовых отозваться на каждый ваш чих, то я видел на плане ресторан на набережной, метрах в пятистах отсюда, выглядит скорее симпатично, вы как?
– Как хотите, на самом деле я не особо хочу есть. Куманы вашей бабушки просто убойные.
– Куинь-аманы. Они называются “куинь-аманы”, – с улыбкой поправил ее Амбруаз.
– Куниманы.
– Нет. Куинь, как в названии Луиньяк. Куинь-аман. Repeat after me: kou-iiign-amann[4].
– Kou-iiign-amann, – передразнила его девушка.
– Yes, perfect. And where are the kou-iiign-amanns?[5]
– The kou-iiign-amanns are in the kitchen[6], – со смехом подхватила Манель.
Они вышли из отеля в вечернюю прохладу и направились по набережной в сторону марины: вдали в ночных сумерках угадывался целый лес корабельных мачт. Над черными водами озера скользили клочья тумана. На противоположном берегу сиял и переливался огнями город Эвиан. Слишком красивое место, чтобы тут умирать, с дрожью подумала Манель.
– Хотите мой пиджак? – предложил Амбруаз.
– Нет, спасибо, мне не холодно. К тому же мы почти пришли, по-моему.
Ресторан оказался скромный, но уютный. Широкие окна-витрины выходили на Леман. В понедельник, к тому же в мертвый сезон, занято было всего несколько столиков, так что молодые люди могли выбрать место по вкусу.
– Здесь вам будет удобно? – беспокойно спросил Амбруаз, указывая на столик с лучшим видом на туманный простор.
– Очень.
– Хотите чего-нибудь выпить?
– Кажется, это мне не помешает.
– Вина? Белого?
Амбруаз заказал два бокала шардонне.
– Меня тревожит месье Дински, – сказал он после короткой паузы. – Вид у него совсем нездоровый.
– Да, и лучше ему не будет, – подтвердила Манель, отвернувшись, чтобы скрыть волнение.
– Это почему? – спросил Амбруаз.
Она подождала, пока официант наполнит их бокалы, и продолжала:
– У Самюэля неоперабельная опухоль мозга. Ему осталось жить не больше нескольких недель.
– Черт!
Это его “черт” вобрало в себя всю скорбь мира. Девушку тронула непритворная печаль, с какой он воспринял ее слова.
– Сойдет в могилу прямо за братом-близнецом, – помолчав, заметил Амбруаз.
– А вот с этим, пожалуй, будут проблемы.
– Но вы же только что сказали, что ему осталось жить несколько недель.
– Да, верно. Несколько недель, по самым оптимистическим подсчетам. Нет, я имею в виду проблемы с братом-близнецом.
Манель, чтобы собраться с духом, сделала первый душистый глоток с фруктовыми нотками. Она обещала Самюэлю хранить секрет как можно дольше, но теперь это “как можно дольше” подходило к концу. Ей надо выговориться, поделиться, найти поддержку. Она больше не может в одиночку тащить этот груз. И человек, сидящий в эту минуту напротив, возможно, как никто, способен выслушать правду. Подошел официант, чтобы принять заказ.
– Чуть попозже, пожалуйста, спасибо, – вежливо отослал его Амбруаз.
Девушка набрала побольше воздуха и выпалила единым духом:
– У Самюэля Дински не было никакого брата, тем более брата-близнеца.
– То есть как это не было брата? А тело, которое надо доставить во Францию?
– Это тело самого Самюэля.
Ну вот, она сказала. Амбруаз, как она и ждала, скорее рассердился. Она сама бы на его месте рассердилась.
– Погодите, вы хотите сказать, что сейчас, когда мы с вами разговариваем, никакого тела, которое надо перевозить, вообще нет? Что единственное тело, из-за которого мы здесь, – это тело Самюэля Дински, восьмидесяти двух лет от роду и вполне себе живого, несмотря на мерзкую опухоль мозга, которая, если верить специалистам, убьет его через несколько недель?
Люди за соседними столиками повернули к ним встревоженные лица, но Амбруазу на их лица было наплевать:
– Это, конечно, очень мило, но за придурка-то меня держать не надо!
– Вы когда-нибудь слышали об эвтаназии? – спокойно отозвалась она.
– Да, более или менее, как все.
– Так вот, именно ее выбрал Самюэль Дински, восьмидесяти двух лет, не желающий, чтобы смерть снова играла с ним, как в прошлом. Это его собственные слова, Амбруаз. “Чтобы она снова с ним играла”. Он мне все рассказал. Семью Самюэля депортировали, он в детстве узнал кошмар концлагеря. Голод, болезни и вездесущую смерть, которая кружила вокруг него, касалась его, забирала своих жертв, но его не тронула. Представьте мальчика, которому едва исполнилось двенадцать и которого заставляли собирать очки у тех, кого вели в газовые камеры. Представьте себе на миг, что он пережил, что он должен был чувствовать, глядя на вереницу людей, протягивавших ему свои очки и по большей части не ведавших, какой ужас их ждет.
Перед глазами Амбруаза возникла фигура Самюэля на автозаправке, стоящего в смятении и в слезах перед стендом с очками. “Скверные воспоминания нахлынули”, – ответил ему тогда старик, вытирая слезы.
– Он сомневался, и, думаю, вполне справедливо, что фирма вроде вашей, узнав о его планах, согласится ему помочь. И солгал он вам, придумал брата-близнеца, только потому, что для него это был единственный способ довести дело до конца. Точнее, до собственного конца. Он хотел, чтобы его отвезли сюда, в одну из немногих стран, где эвтаназия разрешена, а потом умереть поскорее, и чтобы его отвезли домой. Вот, теперь вы знаете столько же, сколько и я, – заключила Манель, отпивая большой глоток вина.
– Черт, – второй раз за вечер повторил Амбруаз.
– Им займется ассоциация под названием “Избавление”. Завтра с утра за Самюэлем заедут в отель и отвезут на медицинское обследование. А потом поселят в комнате, где под вечер его…
Вздрогнув, она проглотила слово “убьют”, готовое слететь с ее уст.
– Он хочет, чтобы я поехала с ним, но…
Голос у девушки пресекся, и она расплакалась. В этот миг Амбруазу, как никогда, хотелось вскочить, прижать ее к себе, гладить по голове, пить жемчужины, стекавшие у нее по щекам. Сказать ей, что теперь он здесь, с ней, и будет с ней завтра и все завтра на свете. Вместо этого, прикованный к стулу своей дурацкой, ненавистной застенчивостью, он только протянул ей свой платок, вытереть глаза.
– Спасибо. В голове не укладывается. Я всегда говорю, что надо предоставить природе делать свое дело. Что даже среди убивающей его боли всегда найдется какой-нибудь прекрасный просвет жизни. И потом, ведь случаются ремиссии, ведь ремиссии бывают, правда?
– Это точно, насчет опухоли? И действительно ничего нельзя сделать, никакой операции?
– Никакой. Врач сказал точно. Ничего не попишешь. Его состояние ухудшается день ото дня. Сегодня вечером опять поднялась температура, и сбить ее каждый раз все труднее. Не говоря уж о том, что его выворачивает, рвет всем, что он съест. А еще он мне только что признался, что у него перед глазами пелена и иногда все двоится.