Глава 15
Димыч явился вечером злой, как собака. Хотя, после знакомства с разнообразными кинологами, дрессировщиками, хендлерами и просто любителями животных, я бы поостереглась использовать такие сравнения. Собаки, как оказалось, не обязательно злые. И даже совсем не обязательно. В большинстве своем они очень миролюбивые существа. Это люди делают из них зверей.
Но как бы там ни было, Захаров был нервным, вспыльчивым и недовольным жизнью. Еще и голодным, что делало общение с ним совсем невозможным. Тут только метод сказочной бабы Яги подходит: сначала накормить и напоить, а потом уже расспрашивать.
К расспросам Димыч оказался не готов даже после ужина. Держался рукой за голову, молчал и пил чай с мрачным видом. По всему выходило, что первым он не начнет.
– Ну? – спросила я, устав ждать милостей от природы.
Он сделал вид, что не понимает моего интереса. Отдал мне пустую кружку и пригорюнился еще больше.
Я налила ему еще чая и приступила к расспросам более основательно.
– Не делай вид, что не понимаешь, о чем я спрашиваю.
Он удивленно поднял брови. Этот наш односторонний диалог начинал утомлять.
– Ты с Рыбкиным разговаривал?
– Пропал Рыбкин.
– Как? Что значит пропал?
– То и значит. Нет его нигде. Ни дома, ни на работе. В центре этом дрессировочном он тоже дня три уже не появлялся. Раньше внимания на это особо не обращали, не пришел и не пришел, мало ли. А как пистолет нашли, пришлось вспоминать подробно. И оказалось, что никто замечательного парня Колю не видел уже три дня. И не слышал ничего. И ни с кем он планами не делился. Просто исчез и все. Вместе с собакой, кстати. Вот ведь фанатик – даже в бега один не пустился, собачку прихватил.
– Почему ты думаешь, что он в бега пустился?
– Ну а где же он, по-твоему? – Димыч смотрел на меня с усталым сочувствием, как на безнадежно больную.
– Да нет, погоди. Если он исчез три дня назад, то это не из-за пистолета. Ведь пистолет только вчера нашли, и Рыбкин об этом не знал.
– Может, просто нервы сдали. Ведь не матерый же он убийца, мог запсиховать.
– А почему тогда он пистолет не убрал из центра? Если это его «Марголин», то логично было бы не оставлять его в том месте, где сам бываешь чаще всего. Это же все равно, что дома оружие держать.
– Ну то, что это его пистолет еще доказать надо. Пальцев-то на нем нет, стерты аккуратно.
– Значит, пальцы стер, а пистолет выбросить не догадался. Когда отпечатки протирал, значит, не нервничал, а потом вдруг испугался и сбежал. Не логично.
– Ты просто не хочешь, чтобы убийцей оказался Рыбкин, вот и все. Поэтому и ищешь какие-то логические оправдания. А в жизни такое порой случается, что никакой логики и близко нет.
– Хорошо, пусть в жизни маловато логики. Но объясни мне тогда, зачем прятать пистолет там, где его обязательно скоро найдут да еще и обязательно с тобой свяжут.
– Тут ты права, – согласился Димыч. – Это имеет смысл, если нужно навести на след конкретного человека. В нашем случае Коли Рыбкина. Сам он вряд ли стал бы прятать пистолет в ворохе дресскостюмов. Не идиот же он, в конце концов. Тем более, знает, что костюмы эти ежедневно используются, а значит пистолет найдут очень быстро. Рыбкин это знал. И тот, кто прятал, знал. Он и прятал не для того, чтобы спрятать, а чтобы мы нашли. Единственный, кто приходит на ум – это Сиротин. Если, конечно, не брать во внимание работников центра дрессировки. Того же Давыдова.
Я возмущенно фыркнула, и Димыч поспешил меня успокоить:
– Давыдова мы в расчет брать не будем. У него ни мотива не было, ни возможности застрелить Кузнецова. Давыдов главным судьей соревнований был, все время на виду торчал. К щиту, где фигуранты прятались, он не подходил ни разу, и пистолет достать и выстрелить незаметно тоже не мог. У него алиби стопроцентное, поэтому не пыхти мне тут возмущенно, никто его не подозревает. Главным подозреваемым в этом деле для меня лично является Сиротин. Он и перед соревнованиями вокруг площадки крутился, и после непонятно как в домике центра оказался. Да еще и в той самой комнате, где потом пистолет нашли. Возможно, он его и подбросил, чтобы перевести подозрения на Рыбкина.
– Ну вот! Сам же понимаешь, что Коля не виноват. Убийца – Сиротин, это же ясно.
– Да ни черта не ясно! – Димыч хлопнул по столу ладонью так, что недопитая кружка подпрыгнула и только чудом не пролилась. – Не ясно самое главное – мотив. Пока это только наши домыслы, и никаких доказательств.
– Как это нет доказательств? А пистолет?
– Не подходит. То, что пистолет принадлежит Сиротину еще доказать надо. Он нигде не числится вообще, пальцев на нем нет, изъяли мы его не у Сиротина, а в центре, куда его мог подбросить любой. Ты вспомни, Давыдов сам сказал, что к ним часто забредают посторонние люди. Да любой адвокат, даже самый неопытный, камня на камне от таких доказательств не оставит.
– Но ведь Сиротина видели в Центре дрессировки перед тем, как там пистолет нашли. Свидетель есть.
– Свидетель чего? Что он видел? Как Сиротин пистолет прятал? Нет. Он видел, что тот из комнаты выходил. Зашел, Рыбкина не увидел и вышел. Ничего не трогал, пистолетов не прятал. Просто ошибся дверью. За это у нас не сажают.
– Как же быть?
– Мотив нужен. Если это Сиротин убил Кузнецова, должна быть причина. Он не гопник и не отморозок, чтобы убивать просто так. Он готовился. Тщательно готовился. Все продумал и рассчитал. Чтобы «спрятать» выстрел за звуком выстрела из стартового пистолета, нужно быть хладнокровным и расчетливым. Нужно попасть в доли секунды буквально. Не занервничать и не дернуться в последний момент. Ведь он же стрелял из-за спин зрителей. А если бы кто-то обернулся? Да от одной мысли об этом, руки трястись начинают. А он все сделал аккуратно. Такое на нервах не сотворишь. Нет, он знал, что делает. Он убивать шел. И чтобы это доказать, мне надо понять, зачем ему это было надо. Причина нужна.
– Он ненавидел Кузнецова?
– Или Рыбкина. Такое тоже возможно. Если убийство было задумано не ради убийства, а для того, чтобы посадить Рыбкина. Причем, посадить наверняка, по тяжелой статье.
– А за что ему Колю ненавидеть? Ведь они десять лет не виделись.
– А Кузнецова за что? Они вообще не знакомы. По крайней мере, Кузнецов его не знал. Глупость получается. Возможно, мы просто зациклились на Кузнецове. В том смысле, что думали, что убить хотели именно его. А если Кузнецову просто не повезло? Если Сиротину было все равно, кого убивать, главное потом свалить все на Рыбкина?
– Тогда надо искать причину такой неприязни.
– Вот именно! Об этом надо с Рыбкиным разговаривать, а он пропал. Мы и так кучу времени потеряли, отрабатывая связи Кузнецова. А его не за что было убивать.
Я сидела, совершенно сбитая с толку. Так привычно было думать, что убили Юру из-за каких-то старых обид, из-за денег. Даже вариант с местью кого-то, пострадавшего от неуправляемых собак, не казался совсем уж фантастическим. Но осознать, что убили его просто потому, что один человек хотел свести счеты с другим, было трудно. Практически невозможно. Ведь в этом случае терялась ценность человеческой жизни как таковой. Был ли Юрий Кузнецов плохим человеком или хорошим, не имело никакого значения. Он был просто пешкой в чьей-то страшной игре. И им, как пешкой, просто пожертвовали ради своих планов. И никому его не жалко, кроме родителей и Тани Ковалевой, которая даже говорить о нем плохо не хочет, чтобы не сливаться с общим хором.
Таня Ковалева, девушка с внешностью подростка, одна-единственная решила противостоять общему мнению. Она единственная была Юре Кузнецову другом. И осталась им после его смерти. Пусть даже своими представлениями о дружбе, она немного искажала общую правдивую картину, ее нельзя за это осуждать.
К тому же, в конце концов она все рассказала.
Вот только никакой ценности эта информация не представляет. Просто еще одно напоминание о Юриной детской психотравме и ее последствиях. Даже и рассказывать сейчас об этом Димычу не стоит.
В тот самый день…
Погода стояла – как по заказу. В прозрачном воздухе листья на березах казались не просто желтыми, а золотыми. И тишина до звона в ушах, и скупое осеннее солнце теплой ладошкой по щеке. Все это успокаивало и даже как-то умиротворяло. Как будто не убивать шел, а хорошее дело делать.
А может, так оно и есть? Это ведь, как посмотреть. Для кого-то это убийство, а для кого-то – единственный выход.
Он потолкался немного среди зрителей, обошел вокруг площадки, еще раз примериваясь, и убедился, что место, выбранное накануне, самое удачное.
Потом пошел прогуляться в лес, чтобы успокоиться окончательно и глаза возможным свидетелям лишний раз не мозолить.
Щит рекламный поставили на то же место, что и на тренировках. Видно, чтобы собак с толку не сбивать. Вот спасибо вам, братья-дрессировщики за такую заботу! Он ведь тоже место заранее выбрал. И все утро боялся, что если щит переставят, придется быстро искать новую позицию, выбирать, оценивать, корректировать. А тут можно сказать, на все готовое пришел.
Осталось только второго этапа дождаться.
Объект вышел на площадку не с самого начала. Опять повезло – было время приноровиться к интервалам между выстрелами. Он даже шептал потихоньку, стоя за спинами возбужденных борьбой на площадке зрителей. «Раз-два-три-четыре-пошел-пять-шесть-бабах!». И снова: «Раз-два-три-четыре…».
Скоро поймал себя на мысли, что все это ему уже надоело до чертиков. Хочется, чтобы поскорее вышел объект. Сделать свое дело, скинуть ствол, благо кустов вокруг полно, и уходить на остановку. Главное, дыхание выровнять и подумать о чем-то постороннем. А если он до остановки дойдет без проблем, тогда вообще можно расслабиться. Там народу полно, и одет он как все. Джинсы да куртка старая кожаная.
Объект появился – и снова радость неожиданная. Шлем надевать не стал, пижон. Он-то уже примеривался, чтобы в шею стрелять, между шлемом и воротником, а тут такая удача.