Кстати, о ногтях. Это то, через что я не могу переступить и поэтому делаю маникюр сама дома. Все маникюрши — садистки. Еще ни разу не было, чтобы мне не порезали пальцы, будь это в районной парикмахерской или в салоне на Большой Дмитровке. При этом вместо извинений я получаю объяснения, что у меня, оказывается, сосуды слишком близко расположены — типа я сама виновата.
В общем, я понимаю, откуда растут ногти, то есть, простите, ноги у этой манеры. Те, кто тебя обслуживает, — это почти что слуги, и в светских беседах о них так естественно звучат барские интонации: вообразите, дорогая графиня, как трудно сейчас найти приличную горничную или массажистку. Думаю, мои ровесницы позаимствовали этот стиль у своих мам, которые до сих пор не перестают про себя удивляться, как далеко они ушли от бедной юности со штопаными колготками и очередями за шампунем.
Думая обо всем этом, я рассердилась неизвестно на кого и на что — скорее просто потому, что есть хотелось. Не знаю, когда пища должна была превратиться в ностальгические воспоминания; пока эти воспоминания были на редкость свежими, почти осязаемыми. Я бы, может, и не думала о еде, если б занималась делами, но тут делать было нечего. Ирка умница, что взяла с собой работу.
Я поплелась в комнату. Ксюша еще спала — наверное, вчера полночи резалась в классную игрушку. На моей тумбочке лежал листок с расписанием процедур. В их число затесались и лекции — о красоте и здоровье, о статусе женщины в семье и обществе, о преодолении стресса, еще о каких-то необходимых вещах. Но мне сейчас было не до них — на моем листочке напротив слов «гидроколонотерапия» и «дюбаж печени» стоял вопросительный знак. Я ведь так и не решила, буду ли проводить с собой такие опыты, а им здесь в профилактории нужно мое письменное согласие.
Дюбаж печени, как мне объяснили, это не дренаж и не сверло, а всего-навсего питье солененького раствора. Потом надо полежать, прогреть правый бок, вот и весь дюбаж. Он проводится лекарственным способом. А гидроколонотерапия — очищение кишечника, глубокая клизма. И тоже никаких неприятных ощущений, некоторым даже нравится. Зато эффект от обеих процедур потрясающий, словно заново родилась. Ну что, Екатерина Григорьевна, записываемся? Хотите — подумайте до завтра.
И вот завтра наступило, а я еще не думала. Собственно, я собиралась не думать, а звонить папе. Но вчера как-то вылетело из головы.
Я не хотела разговаривать в комнате, боясь разбудить Ксению. А выходить в коридор уже не было сил. «Чуть попозже», — сказала я себе и рухнула на постель.
Красивый, как Олег Меньшиков, Печорин протянул мне белую кружку. Он был во фраке и белой рубашке с высоким воротником, его глаза смотрели строго. Я взяла кружку и обнаружила там вместо воды что-то желто-зеленое, мерзкое, слизистое. «Это вся гадость и лишняя желчь, которая вышла из вашей печени, Екатерина Григорьевна», — сказал Печорин голосом старшей медсестры. И тут я вспомнила, что Меньшиков — это Фандорин и Печориным он быть не может. Вокруг стояли дамы в халатах и полотенцах на головах и смотрели на меня с осуждением — ведь я привела сюда мужчину. «Солнышко, у меня „аська“ не загружается», — жалобным голосом сказала Ксения. Она тоже стояла в саду, и ноутбук каким-то непостижимым образом держался на ее животе. А на деревянном столике сидела рыжая черепаха и говорила попугаичьим голосом: «Водоррросли! Водорросли!».
— Кать, пойдем! Сейчас талассотерапия, это обертывания, очень полезные, с водорослями.
После талассотерапии я вышла в сад, забилась в самый дальний угол и позвонила папе. Не дай бог сотрудники этого заведения услышат, как я задаю вопросы о полезности их процедур.
— Дюбаж однозначно нет, — сказал папа. — Вещь новая, малоизученная, последствия неизвестны. Что касается колонотерапии — это сейчас очень модно, а потому тоже сомнительно. Зиночка делала, хвалила, но особых результатов я не вижу. Но и вреда вроде бы нет. А если хочешь знать мое мнение, то не стоит без необходимости залезать в те органы, которые природа поместила внутри. Если бы кишечник нуждался в очистке, он бы находился на поверхности тела, и мы бы его чистили щеткой, как зубы, или палочкой, как уши.
Как же я хохотала — впервые за два унылых дня пребывания в профилактории! Надо чаще говорить с папой, это полезнее для здоровья, чем любой душ Шарко.
К моему голоданию папа тоже отнесся скептически. Не стоит насиловать организм, сказал он. Организм умнее нас, он сам знает, что ему нужно. Если пришло время голодать, то тебе самой есть не захочется. Но раз уж ты начала, то попробуй, это не смертельно.
Воодушевленная этим сообщением, я отправилась на гидромассаж, после чего мне опять безумно захотелось спать. Ни легкости, ни бодрости, ни самопознания не было ни в одном глазу. «Как растение мимоза в ботаническом саду» — всплыла в памяти строчка из детского стихотворения, прежде чем я провалилась в сон — на этот раз без сновидений.
Проснулась я быстро — нам снова принесли минеральную воду, на этот раз не в кружках, а в высоких стаканах, как на фуршете. Ксения осушила свой стакан залпом и бухнула его на тумбочку не глядя. Наушники были засунуты под подушку, а компьютер по-прежнему стоял на животе, и она играла в «Age of Empires» — должно быть, классная игрушка уже надоела. По Ксюшиным щекам текли крупные слезы.
— Что? — сказала я. — Опять Андрей?
— Да нет, не Андрей, — всхлипнула Ксения. — Есть хочется-а…
Тут я ей ничем помочь не могла. Правда, попыталась. Я посоветовала ей представить себе, что она голодает не просто так, а со смыслом. Например, скрывается от врагов в подземелье или ждет спасения на необитаемом острове, голом и каменистом. А лучше всего вообразить, что от голодания зависит, например, судьба ее любви. Вроде как она выдержит эти десять дней, а в награду получит своего ненаглядного Андрея.
— На надо мне никакого Андрея! — басом перебила Ксения. — Я котлету хочу! Киевскую, с маслицем…
— Но тебя же здесь никто не держит. Хочешь — иди домой к своим котлетам. Зачем так страдать?
Оказалось, что Ксюша идти не может. Вернее, может, но это будет совсем плохо. В профилакторий ее запихнули подружки. Они все стройные, худые, вылизанные, в общем, то, что надо. А она среди них одна толстая жаба, потому что ленивая и любит покушать.
— А Андрею тоже не нравится, что ты… ну, не худая? — осторожно спросила я.
— Да Андрею по барабану, он только в дисплей и смотрит.
— Так не все ли тебе равно?
Но Ксюше было не все равно. Потому что она отличалась от подружек, и это сразу бросалось в глаза. Даже в модных клубах фейс-контроль разглядывал ее особенно пристально. А уж в фитнес какой пойти, в сауну, где раздеваются, — просто позор.
Я не решилась предложить ей бросить подружек и не посещать места, где фейс-контроль фиксирует свое внимание не на «фейсе», а на талии.
— Я не могу, я умру, — вздохнула Ксения. — Меня уже тошнит второй день.
— Это тебя от компьютера тошнит, — сказала я. — Лучше книжку почитай.
— Какие книжки, ты что! Там все про еду.
— Вовсе не обязательно.
— Обязательно. Это дома, когда читаешь сытая, то не замечаешь. А здесь, на голодное брюхо, только открой — сплошная жратва на каждой странице.
Я не согласилась. Я пошла к Ирке и взяла пару ее боевиков, изданных под именем Сергея Быстрова, которые она притащила в профилакторий для меня и Даши. Ирка готовить ненавидит, книги у нее жесткие, мужские, никакой кулинарии там быть не может, решила я.
Себе я оставила «Культурного атташе», а Ксении дала «Войну проспектов». Мне читать не хотелось, я бы еще поспала, но надо было доказать бедной Ксюше, что безопасным бывает не только секс — есть в жизни другие, вполне невинные занятия, от которых и не тошнит, и не толстеешь.
Увы, моя плаксивая соседка оказалась права. Действие романа происходило в одной арабской стране, и уже на третьей странице герои начали с аппетитом пожирать фалафель. Тут же для непосвященного читателя объяснялось, как это блюдо готовится и с чем его едят — если в пите, то с салатом, нарезанными помидорами и острым соусом, а если на тарелке, по-европейски, то с чипсами и хумусом. Дальше рассказывалось, как из турецкого гороха делается эта вкуснейшая паста — хумус.
«Ну ладно, — подумала я, — может, это случайно. В конце концов, страна, о которой пишет Сергей Быстров, довольно бедная, кроме фалафеля и хумуса они толком ничего не едят, а описывать одну и ту же пищу на протяжении всего романа Ирка не станет».
Увы, действие в следующей главе происходило на званом вечере в итальянском посольстве, где гостей потчевали пастой и ризотто с жирными тигровыми креветками, привезенными диппочтой, ибо откуда в мусульманской стране креветки… Дочитать эту сцену я не успела, потому что Ксюша закричала:
— Ну вот, ну вот! Они пошли в ресторан!
— Кто? — спросила я, с трудом отрываясь от пышного итальянского хлеба с орехами, намазанного душистым чесночным маслом.
— Ну, эти бандиты и опер, который хочет к ним внедриться. Смотри: «Безуглов скромно заказал овощной салат и бефстроганов. Он специально выбрал простую пищу, чтобы не отвлекаться от разговора. Но его собеседники, по-видимому, успели проголодаться. Официант в одно мгновение уставил стол блюдами с красной и белой рыбой, старым добрым «оливье» и колбаской всех сортов — от нежно-розовой до бордовой с белыми конопушками сала. А вскоре на специальной решетке с подогревом появилось скворчащее мясо с поджаренной корочкой, роняющее на угли ароматный жир…». Не могу, это просто издевательство!
Мне пришлось признать, что чтение вряд ли спасет нас от мук голода.
— С поджаристой корочкой! Конопушки сала! — жалобно повторяла Ксения. — Нет, ну почему кому-то — все…
Ее прервал телефонный звонок. Солнышко Андрей сообщал, что написал новые плагины к программе «Adobe Illustrator». Если Ксюхе интересно, он их вывесил в сети на своем сайте. Лично мне это было совсем не интересно, но он говорил слишком громко или динамик в мобильнике работал слишком хорошо. К счастью, Ксюша отвлеклась на эти плагины и полезла в ноутбук. Сейчас ее снова затошнит, но это ничего, потому что за окном уже стемнело и скоро спать.