— Как — чего? — заорал Николай. — Дом-то — наш! Наш это дом, Петрович!
Вспомнилось: так же орал он когда-то, давным давно… Было дело, по пьянке задержали его на танцах в городском саду. А у Николая хорошие были часы — карманные, серебряные (бабка на восемнадцать лет подарила, вроде как от деда остались). «Сразу видно, что краденые, — сказал сержантик. — Ладно, разберемся.» И положил часы себе в китель. «Мои это часы!.. Мои!..» — кричал тогда Николай, да что толку? Один черт, не отдали. А пятнадцать суток что с часами, что без часов…
— Может, и ваш это дом, не спорю, — не стал отказываться Семенов. — Только я, Коля, вот о чем думаю: все, что в доме запрятано — селу должно принадлежать. То есть — тем, кто здесь живет. Ну, и вам… может быть. Это уж как народ решит. По справедливости надо, Коля, понял?
Семенов говорил и улыбался при этом. Вроде бы как шутит человек. Вот он, Николай, тоже любит шутить, особенно когда выпьет. Но появилась тревога, заныло под ложечкой — и не отпустило. Вот как тогда, в горсаду… А ведь времени сколько прошло!
«А водки много у мужиков… видать, паленая, вот и много, — размышлял Николай, примериваясь, как бы половчей из-за стола выбраться, да пойти, что ли, Толяна разбудить, хотя ведь один черт, не проснется. — Наливают по многу, а пьют по чуть-чуть. Почему? До ночи, что ли, сидеть здесь собираются?»
Подумал так — и ошибся: Семенов бросил хлебный шарик в тарелку и поднялся из-за стола. Неспешно подошел к печи, оглядел ее до последнего изразца цепким взглядом сапожника.
— Печь что надо… «голландка»! Не иначе как при царе еще клали, — процедил он сквозь зубы, словно бы сапожный гвоздь во рту держал. — Сюда, ежели с умом, не то что шкатулку — чемодан спрятать можно! А что, мужики, посмотрим?
— Это можно… С умом если да аккуратно, — послышались сдержанные голоса.
Нет, водка, точно, была паленой, иначе бы Николай не рассмеялся, на Семенова глядя:
— Неужели печку будешь ломать?
— А ты как думал? — снова встрял Белобрысый. И метнулся из комнаты. Минуты не прошло, как уже появился, с коротким ломиком в руке. Видать, на крыльце его, зараза, прятал.
— Ну, Петрович, командуй, откуда начнем?
— Ну-ка, дай сюда лом. Дай, кому говорю!.. — заорал Николай, но Белобрысый и бровью не повел. А Семенов лишь поморщился, и только.
Шутки кончились. А быть может, они и вовсе не начинались. Николай не успел об этом подумать, правда, и сделать тоже ничего не смог. Сидевшие рядом мужики вырваться из-за стола не дали.
— Ты — сиди! И не дергайся, — посоветовал Николаю тот, что слева. А тот, что справа, вообще советов не давал. Так вот, молча, пару раз Николаю в печень и двинул. Боль рванула из подреберья, достала до головы. Качнулась в глазах стена с фотографией Акулькиной Веры Карловны, урожденной Гельмих, и успокоился Николай. Тихо стало за пьяным столом. Да спокойно так, что даже Семенову понравилось.
— Вот это — другое дело! — похвалил он Николая. Вынул из кармана складной нож и принялся неторопливо простукивать «голландку», вслушиваясь в чистые звуки и отмахиваясь от обертонов, напрягал то одно ухо, то другое, сначала на корточки опустился, потом поставил табурет и вознесся под потолок. Мужики за столом молчали.
— Кажись, здесь, — наконец, сказал Семенов, открыл нож и пометил нужное место косым крестом. Спрыгнул на пол и отошел чуть в сторону. — Пробуй!
Белобрысый сглотнул слюну и оглянулся на Николая.
— Ты — не бойся, я — аккуратно, — пробормотал он, взбираясь на табурет. — Да тут всего и делов-то… Х-ха!
И жахнул ломиком в указанное место.
Брызнули на пол изразцы, посыпалась цементная крошка, запахло сажей. Грохнул на пол кирпич, за ним — другой. А потом подряд еще три штуки. Здесь Николай, все еще не отдышавшийся, ненадолго закрыл глаза, как бы соображая, мало это или много — целых пять кирпичей. А когда снова вынырнул из паленой мути, насчитал кирпичей уже штук шесть. Или восемь.
— Что, нашли? — зло усмехнулся Николай. — Вы ищите, ищите… козлы! — и снова попытался вырваться из-за стола. Но мужики ему свободы и на этот раз не дали. А тут уже и Белобрысый спрыгнул на пол. Подвинул табурет к столу. Сел, смущенно пряча ломик в ногах:
— Да нет там ни хрена! Налейте, что ли…
Тотчас же и налили, Николаю опять больше всех. Тому и в горло уже не лезло, а выпил, чтобы только ни о чем больше не думать. Жалко печь, а себя все одно жаль сильней. А дом, один черт, продавать… Что им с Толькой, скажите, здесь делать?
Пили все. Один Семенов к стакану не притронулся. Прошелся вдоль стола, смущенно почесывая за лохматым ухом.
— Ошибся я, мужики! Маху дал, — наконец, сказал он. — Разве кто умный в печку стал бы золото прятать? Вот лично я его под половицу бы положил… для примера, вот здесь, — топнул он ногой, останавливаясь у стены. — Да тут всего-то одних пустяков — доску ломиком подцепить…
И подцепили. Чуть позже. Когда за «голландку» выпили.
Все пьянели, лишь один Семенов трезвость с лица не прогонял. Елозил глазами по стенам, цеплял взглядом старые фотографии. Прошелся по дому, ненадолго задержался в кухне (слышно было, как хлопнул дверцами шкаф). Не поленился и в спальню заглянуть. Покосился на спящего Анатолия, пошарил рукой за иконой, пробормотал что-то вроде: «Чего таращишься? Лучше бы помогла!» И вскользь на Богородицу перекрестился.
Скрипели доски и визжали гвозди, быть может, даже рушились потолки, как знать? Николай давно уже спал за столом, Анатолий же и к вечеру не проснулся. Семенов долго топтался на чердаке, нашел за стропилами газету за пятьдесят второй год, положил в карман, чтоб почитать на досуге. Не побоялся и в погреб заглянуть. Вылез оттуда, ругаясь: «Ну, немчура! Вот как запрячет чего, русский ни в жизнь не отыщет!»
Постоял напоследок в коридоре, прикидывая, все ли осмотрел. Вышел на крыльцо. Белобрысый сидел на ступеньке, курил прихваченную со стола «Приму».
— Брешут бабки. Нет здесь ничего! — грустно сказал он. — Только лом зря погнул.
— Ладно, хоть не сломал, — усмехнулся Семенов. И двинулся прочь со двора. А что ему здесь еще, извините, делать?
«А не надо было отказываться, когда я насчет мастерской приходил, — думал Семенов, аккуратно вышагивая по дороге. — А то ведь же не пустила тогда, старая… память, мол, о родителях… то да се… А вот теперь эту память и выкуси!»
…Поздней ночью, очнувшись от поминок и включив свет, Николай долго разглядывал кирпичи, пытаясь понять, снятся они ему, или только кажутся. Потом долго считал, сколько раз приходил днем Семенов — один или два, но всякий раз получалась другая цифра. Повёл глазами по сторонам, заметил сорванные половицы — и начал что-то припоминать. А уж когда появился из спальни вполне проспавшийся Анатолий, все встало на свои места. За исключением половиц и выломанных кирпичей, конечно.
— Ну, я ему утром скажу, Семенову… я ему, гаду, скажу! — скрипел зубами Николай, разливая из спрятанной с похорон бутылки. А захмелев, пообмяк душой и жаждой мести уже не мучался. — Мне бабушку жалко, — пьяно вздыхал он. — И знаешь, почему?
— Почему?
— Я же ей тогда про часы ничего не сказал! И про деньги, тоже…
Анатолий оторвался от остатков винегрета, повел глазами по столешнице, похлопал себя по карманам. Спросил, так и не закурив:
— Это какие же деньги?
— А помнишь, в детстве мы их под крыльцом нашли? На них еще царские орлы были?
— Вроде были… не помню. Ах, да! Я еще хотел деньги в школу отнести, учительнице показать, а ты их вроде бы перепрятал, а где — забыл, — Анатолий даже засмеялся от давнего воспоминания. — Ну и что?
— Да вот то! Не прятал я их, — всхлипнул слесарь. — Я те деньги в печку бросил, а зачем, и сам не пойму, — И потянулся привычной рукой за стаканом. — Теперь уже поздно об этом говорить. Нет больше нашей бабушки!
— Да уж так, — согласился Анатолий, доливая остатки. — А за печку ты не переживай. Вот приеду на днях… в тот четверг… ну, в субботу. Приеду — и сделаю. Печь исправлю, половицы на место прибью… не волнуйся. Все будет путём!
Говорил — и сам в это не верил.