ала наслаждение от промозглого холода.
Свернув за угол к дому, она увидела его. Вымокший до нитки Дэвид стоял перед ней с букетом красных роз.
— Привет, Трикси.
Радость от встречи с ним охватила Лорен горячим пламенем, заставив забыть обо всем. Она подбежала к Дэвиду и бросилась ему на шею. Он приподнял ее и сжал в объятиях так, что она едва не задохнулась.
«Он любит меня!»
В последние дни она совсем об этом забыла. Нет, она не одна. Она не повторит судьбу матери.
Дэвид поставил Лорен на землю. Она улыбнулась ему, смаргивая с ресниц капли дождя.
— Я думала, ты вернешься только завтра утром.
— Я так скучал по тебе, что решил вернуться пораньше.
— Вряд ли это обрадовало твою маму.
— Я сказал ей, что у меня контрольная по химии. — Дэвид лукаво усмехнулся. — Нам же не надо, чтобы в Стэнфорде передумали. У меня золотое будущее, разве ты не знала?
Лорен сникла. У него действительно золотое будущее — Стэнфорд.
Она снова остро ощутила свое одиночество. «Какой же он ребенок, — подумала Лорен, чувствуя, как он отдаляется от нее, хотя и продолжает держать ее в своих объятиях. — Я должна рассказать ему о беременности — так будет правильно».
— Я люблю тебя, Дэвид. — Лорен против воли заплакала, но слезы смешивались с дождем, так что Дэвид ничего не заметил.
— Я тоже тебя люблю. Давай-ка сядем в мою машину, а то мы под дождем наверняка схватим простуду. — Он улыбнулся. — Эрик устраивает у себя дома вечеринку.
Лорен хотелось сказать: «Нет, не сегодня», подняться вместе с Дэвидом в свою обшарпанную квартиру и плотно закрыть дверь своей спальни. Однако она понимала: как только они окажутся наедине, она все расскажет ему, а сейчас она была к этому не готова. Она решила, что еще один вечер безмятежности ничего не изменит и они останутся Спиди-Гонщиком и Трикси, веселыми, хохочущими в кругу друзей.
И когда Дэвид взял ее за руку и повел к машине, Лорен не сопротивлялась.
«Любовь помогает выдержать самые трудные испытания». «Пожалуйста, Господи, — взмолилась она, — сделай так, чтобы моя любовь мне помогла».
19
В ту ночь Энджи снились черно-белые сны, они напоминали потускневшие фотографии из старого семейного альбома, снимки, запечатлевшие то, что могло бы быть, но так никогда и не случилось. Она видела себя в Сирл-парке, рядом с каруселью, и махала маленькой темноволосой девочке с такими же, как у ее отца, голубыми глазами…
Девочка медленно растаяла в сером тумане, вернее, все выглядело так, будто сам туман поглотил девочку и отгородил ее от Энджи.
А потом она видела Конлана, он на бейсбольном поле тренировал команду Малой лиги. Образы были размытыми и неясными, потому что сама она никогда не бывала на стадионе и не смотрела, как муж тренирует сыновей своих друзей, как он аплодирует Билли Вандербеку за лайн-драйв, отбитый прямо в центр поля. В те дни она не выходила из дома, лежала на диване в позе эмбриона. «Очень больно», — говорила она своему мужу, когда тот умолял ее пойти с ним.
Почему она тогда не думала ни о нем, ни о том, что нужно ему?
— Прости, Кон, — прошептала она во сне, мысленно обращаясь к нему.
И тут же проснулась, издав испуганный вскрик. Следующие несколько часов она лежала, свернувшись клубочком на боку, и пыталась затолкать все это обратно в хранилища памяти. Нельзя возвращаться в прошлое, это причиняет слишком сильную боль. Многое утрачено навеки, она должна наконец понять, что ничего уже не вернешь.
То и дело она ловила себя на том, что плачет. К тому моменту, когда она услышала стук в дверь, подушка ее была влажной от слез.
Слава богу, хоть кто-то отвлечет ее от прошлого.
Она откинула волосы с лица, выбралась из-под одеяла и спустилась вниз.
— Иду! Подождите! — крикнула она.
Открыв дверь, Энджи увидела на пороге маму, Миру и Ливви, одетых по-праздничному.
— Сегодня начало Рождественского поста, — сказала мама. — Ты идешь с нами в церковь.
— Может, в следующее воскресенье? — слабо воспротивилась Энджи. — Я вчера поздно легла и плохо спала.
— Естественно, ты спала плохо, — заявила мама.
Энджи поняла: женщины семейства Десариа непреклонны, и сопротивляться им — это все равно что пытаться пробить кирпичную стену.
— Ну, хорошо.
Пятнадцать минут у нее ушло на то, чтобы принять душ, высушить волосы и одеться. Еще три минуты ей потребовалось на макияж, и она была готова. К десяти они уже въезжали на парковку перед церковью.
Когда Энджи выбралась из машины, ей вдруг показалось, что она перенеслась в прошлое: вот она маленькая девочка, одетая в белое для конфирмации, а вот уже девушка, вся в белом в день своей свадьбы, вот она умудренная опытом женщина, облаченная в черное, скорбит по своему отцу. Сколько же событий ее жизни происходило за этими окнами с витражами!
Они прошли к третьему ряду, где Винс и Сал уже успели выстроить детей по росту. Энджи села рядом с мамой. В течение следующего часа она следовала порядку, хорошо ей знакомому с раннего детства: вставала, преклоняла колени, снова поднималась. Во время заключительной молитвы она поняла, что что-то в ней изменилось, что-то вдруг сдвинулось и встало на место, хотя раньше она и не подозревала, что ее внутренний порядок нарушен. Ее вера всегда была рядом, она впиталась в ее кровь и ждала ее возвращения. И вот сейчас на нее снизошел покой, она почувствовала себя сильной и защищенной.
Когда служба закончилась, Энджи вышла в холодное декабрьское утро и устремила взгляд через улицу. Вон он там, Сирл-парк. И вон карусель из ее сна, поблескивает в лучах зимнего солнца. Она выросла в этом парке, и ее детям наверняка тоже понравилось бы там.
Энджи шла через улицу, и ей слышался смех, который так никогда и не прозвучал. «Толкни меня посильнее, мама».
Она села на холодное, изъеденное ржавчиной железное сиденье и закрыла глаза. Ей вспомнился долгий и тягостный процесс удочерения, который закончился неудачей, ей вспомнились дети, которые так и не родились, ей вспомнилась дочь, которую слишком быстро забрали у нее, ей вспомнилась их семейная жизнь, которая закончилась полнейшим крахом. И она заплакала. Рыдания разрывали ей душу, раздирали грудь, но, когда они стихли, она поняла, что выплакала все слезы. Наконец-то.
Энджи подняла глаза к бледному небу и почувствовала рядом с собой отца. Его теплое присутствие ощущалось даже в холодном воздухе.
— Энджи!
Она вытерла не успевшие высохнуть слезы. К ней через улицу бежала Мира, путаясь в длинной юбке.
— Как ты? — задыхаясь, проговорила она, добежав до карусели.
К собственному удивлению, Энджи улыбнулась:
— А знаешь, я в порядке.
— Не шутишь?
— Не шучу.
Мира села с ней рядом, и они, отталкиваясь от земли ногами, закружились на карусели. Энджи раскинула руки, подняла лицо к небу, счастливая от сознания, что она больше не стоит на месте, что она движется вперед по жизненному кругу.
Весь следующий день Лорен собиралась с духом. К тому моменту, когда она добралась до «Маунтенера», уже стемнело. Ворота были закрыты, а в будке никого видно не было. Какой-то мужчина в желтовато-коричневой форме развешивал рождественские гирлянды на кованой ограде, окружавшей поселок.
Лорен подошла к будке и заглянула в окошко. Кресло, стоявшее у заваленного автомобильными журналами стола, пустовало.
— Чем я могу вам помочь?
Это произнес мужчина с гирляндами. Судя по виду, он был чем-то раздражен — то ли ее появлением, то ли порученной ему работой.
— Я пришла к Дэвиду Хейнзу.
— Он вас ждет?
— Нет.
Ее голос прозвучал еле слышно, это и понятно: весь прошлый вечер они с Дэвидом провели в диком грохоте музыки, и, чтобы что-то сказать друг другу, им приходилось кричать. А потом, когда они разошлись по домам — Дэвид отправился к себе на тот случай, если вдруг родители вернутся, — она дома, в кровати еще долго плакала, потому что понимала: завтра наступит решающий момент, так как она откроет Дэвиду свою тайну.
Калитка щелкнула и приоткрылась.
Лорен кивнула охраннику, хотя и не могла видеть его через маленькое окошечко. В стекле было только ее отражение: худенькая, испуганная девчушка с копной рыжих волос и большими, полными слез карими глазами.
Когда она подходила к дому Дэвида — она пошла длинным путем, по совершенно незнакомым ей улицам, — начался дождь. Несильный, так, противная морось, которая оседала влагой на щеках и мешала дышать.
Дом Дэвида, величественный особняк в георгианском стиле, выглядел как на рождественской открытке: украшенный к празднику, с лампочками в виде свечек в окнах, с зеленым венком на входной двери.
Лорен открыла калитку и прошла по мощеной дорожке. Когда она поднялась по ступенькам, на крыльце автоматически зажегся свет. Она позвонила и услышала, как в доме зазвучала мелодия.
Дверь открыл мистер Хейнз. На нем были брюки цвета хаки с идеально отглаженной стрелкой и белая как снег рубашка.
— Привет, Лорен. Какой сюрприз!
— Я понимаю, что уже поздно, сэр, почти половина восьмого. Мне надо было бы предварительно позвонить, хотя я действительно звонила. В общем, попыталась, но никто не взял трубку.
— И тогда ты решила зайти.
— Я подумала, что вы еще не вернулись… а мне очень нужно было увидеть Дэвида.
Он улыбнулся:
— Не переживай. Он играет в какую-то компьютерную игру. Уверен, он обрадуется тебе.
— Спасибо, сэр, — слегка приободрилась Лорен.
— Проходи вниз. Я скажу Дэвиду, чтобы он шел туда.
Ковер на лестнице был таким толстым, что полностью заглушал звук шагов. Внизу Лорен оказалась в просторной, изящно обставленной комнате. На ковровом покрытии цвета льна стоял длинный, обитый кремовой замшей диван с золотистыми и темно-серыми подушками и журнальный столик из светлого мрамора. Деревянные дверцы с затейливой резьбой скрывали огромный плазменный телевизор.
Лорен робко присела на краешек дивана и стала ждать. Она не слышала шагов на лестнице и вдруг увидела перед собой Дэвида. Он обнял ее, и Лорен прижалась к нему. Она готова была отдать все, чтобы повернуть время вспять, чтобы в их беседах главной темой опять стала только любовь. Взрослые часто рассказывали о своих ошибках и о той цене, которую им приходилось платить за неправильные решения и поступки. Жаль, что она не слушала.