Лорен покраснела:
— Ну, если ты вкладываешь в это такой смысл…
— Одевайся. Я достаточно ясно выразилась?
Лорен против воли широко улыбнулась:
— Слушаюсь, мэм.
Лорен закрыла дверь, подбежала к кровати, собрала фотографии, кроме нескольких, которые она отобрала, и сунула их в коробку, а коробку опять задвинула под кровать. Затем она спрятала в ящик прикроватной тумбочки два своих одноразовых фотоаппарата. Уничтожив все улики, она надела расклешенные джинсы, черный свитер с высоким воротом и отделанное мехом пальто.
Энджи уже ждала ее внизу. В темно-зеленом шерстяном платье, черных сапогах и черном пальто с капюшоном она выглядела настоящей красавицей. Ее длинные темные волосы были уложены в художественный беспорядок, и это придавало ее облику особый шарм.
— Вид у тебя шикарный, — сказала Лорен.
— У тебя тоже. Пошли.
К тому моменту, когда они добрались до Фронт-стрит, весь центр города был запружен машинами.
— Просто не верится, что все эти люди собрались сюда, чтобы отпраздновать сочельник, — покачала головой Лорен.
— Сегодня состоится финальная церемония зажжения рождественских огней.
— Ясно, — произнесла Лорен, не очень понимая, почему из-за этого нужно устраивать такой переполох.
Она много лет прожила в городе, но никогда не бывала на таких церемониях. Она обычно работала по выходным и праздничным дням, а в раннем детстве ее матери и в голову не приходило привести на праздник девочку. Дэвид рассказывал ей, что это «прикольно», но сам тоже на них не бывал. «Слишком много народу» — так его родители объясняли свое нежелание идти на церемонию.
Энджи нашла местечко и припарковалась. Едва они вышли из машины, как Лорен услышала первые звуки приближающегося Рождества: во всех церквах города били в колокола. Где-то рядом по мостовой застучали копыта, и зазвенел колокольчик. Повернув голову, Лорен увидела празднично украшенную карету.
На центральной площади собрались толпы людей, в том числе десятки, а может, и сотни туристов. К киоскам, торговавшим всем, от какао до ромовых баб и леденцов на палочке, тянулись очереди. Недалеко от елки стоял ларек с эмблемой клуба «Ротари» — там жарили каштаны.
— Энджела! — разнесся над толпой голос Марии.
И в следующее мгновение Лорен окружило все семейство Десариа и увлекло за собой. Весело переговариваясь, шутя и смеясь, они переходили от киоска к киоску, покупая всякие вкусности на сейчас и на потом. То тут, то там Лорен видела своих одноклассников, которые вместе с семьями пришли на церемонию. Впервые она чувствовала себя причастной к празднику, а не сторонним наблюдателем.
— Пора, — наконец объявила Мира, и все семейство, будто по команде, остановилось.
Да и весь город, казалось, замер. Вдруг повсюду зажглись огни. Их были тысячи. Сотни тысяч. И они зажглись все разом. Они в одно мгновение отодвинули темноту и засияли так ярко, как звезды над головой. И все вокруг наполнилось радостным ожиданием.
Лорен ахнула. Для нее это было самым настоящим волшебством.
— Здорово, правда? — сказала Энджи, слегка пожимая ей руку.
— Ага. — От восторга у Лорен сдавило горло.
На площади они провели еще час, а потом пошли в церковь на мессу, которая в этот день начиналась в десять. Лорен едва не расплакалась, когда переступила порог церкви. У нее словно сбывался детский сон, и для нее не составляло труда представить, что ее мать — Энджи. После службы все Десариа разделились на группы, и каждая пошла своей дорогой.
Энджи и Лорен неторопливо направились к машине, а когда добрались до нее, пошел снег. Домой они ехали медленно. Огромные пушистые снежинки лениво падали на землю, и Лорен, как ни пыталась, так и не вспомнила, когда же в последний раз ей доводилось видеть белое Рождество. Обычно в этот праздник шел дождь.
К их приезду на Миракл-Майл-роуд снег успел и укрыть деревья, и засыпать дорогу, и спрятать под белоснежным покрывалом лужайку.
— Может, завтра получится покататься на санках, — с надеждой проговорила Лорен. Она понимала, что ведет себя как ребенок, но ничего не могла с собой поделать. — Или слепить снеговика. Я видела по телевизору, как это делают. Ой, а это кто?
Он стоял на крыльце, освещенный золотистым светом. Густой снегопад мешал разглядеть его лицо.
Машина остановилась. Лорен наблюдала за мужчиной через лобовое стекло.
Он спустился с крыльца, подошел поближе.
И вдруг Лорен поняла. Мужчина в джинсах и черной кожаной куртке — это Конлан. Она повернулась к Энджи и увидела, что та не отрываясь смотрит на мужчину, и глаза у нее стали огромными и засияли.
— Это он?
Энджи кивнула:
— Это мой Конлан.
— Ого, — восхищенно произнесла Лорен. Конлан был похож на Пирса Броснана.
Она вышла из машины, и Конлан направился к ней. Под его ботинками скрипел снег.
— Ты, наверное, Лорен. — Голос у него был низким и с хрипотцой.
Лорен с трудом подавила желание сбежать. Ей показалось, что в его голосе прозвучал гнев. Она в жизни не видела таких голубых глаз, и их взгляд буквально пронзал ее насквозь.
— Да, я Лорен.
— Конлан. — Энджи подошла к нему.
Он не повернулся к ней, а продолжал сверлить взглядом Лорен.
— Я приехал познакомиться с тобой.
26
Энджи видела: Конлан старается держаться на расстоянии от Лорен. Он, как доспехи, нацепил на себя присущую всем репортерам беспристрастность, словно считал, что сцепленные вместе металлические пластинки смогут защитить его. Он сидел с прямой спиной во главе стола и мешал карты. В течение последнего часа они играли и, не умолкая, разговаривали. Правда, Энджи не назвала бы это разговором, скорее, это был допрос.
— Ты разослала заявления в университеты? — спросил Конлан, раздавая карты.
На Лорен он не смотрел. Энджи хорошо знала этот старый репортерский трюк: не смотри на собеседника, пусть он думает, что вопрос несущественный, что ответ тебя не очень интересует.
— Да, — ответила Лорен, не отрывая взгляда от своих карт.
— В какие?
— В Южную Калифорнию. В Пеппердайн, Стэнфорд, Беркли, Университет Вашингтона и в Калифорнийский в Лос-Анджелесе.
— Ты думаешь, что сможешь учиться в университете?
Энджи прекрасно поняла, что имел в виду Конлан.
Она вскинула голову.
Что же касается Лорен, то на этот раз она оторвалась от карт и твердо посмотрела на Конлана.
— Я буду учиться.
— Тебе придется тяжело, — сказал он, вытаскивая карту и собираясь ходить.
— Не хочу показаться грубой, мистер Малоун, — уверенно проговорила Лорен, — но жизнь вообще тяжелая штука. Я получила стипендию в «Фиркресте», потому что никогда не сдавалась. По той же причине я получу стипендию и в университете. Чего бы это ни стоило, я ее получу.
— У тебя есть родственники, которые могли бы помочь?
— Мне помогает Энджи.
— А где твоя семья?
Ответ Лорен прозвучал очень тихо:
— У меня никого нет.
Бедняга Конлан! Энджи увидела, как он растаял — в одно мгновение, сидя во главе стола, с картами в руке. Маска хладнокровного репортера исчезла, и за ней возникло лицо обеспокоенного человека. Энджи видела, что он пытается справиться с эмоциями, которые овладели им, и она поняла: он уже попался в ловушку, поддавшись на слезы, заблестевшие в глазах девочки.
Конлан прокашлялся.
— Энджи говорила мне, что тебя интересует журналистика.
Вот так: прочь с зыбкой почвы, переберемся на возвышенность.
Лорен кивнула. Она вела, имея на руках двойку бубен.
— Да.
Конлан пошел с короля.
— Может, когда-нибудь тебе захочется поработать со мной. Я представлю тебя кое-каким людям, помогу увидеть работу репортера изнутри. И давай сразу перейдем на «ты».
Энджи стало ясно: допрос закончился, начался приятный вечер в хорошей компании. Они еще с час поиграли в карты, Конлан рассказал несколько забавных историй из своей практики, Энджи и Лорен поведали о своих неудачах на кухонном поприще. Около десяти зазвонил телефон. Это был Дэвид, он звонил из Аспена. Лорен ушла наверх, чтобы поговорить с ним.
Конлан повернулся к Энджи. Впервые за вечер он решился посмотреть на нее.
— Зачем ты приехал? — спросила она.
— Сегодня же сочельник. А мы семья.
Ей захотелось броситься ему на шею, расцеловать его, но она напомнила себе, что, хотя они и прожили в любви многие годы, сейчас, как-никак, они были в разводе.
— Привычка — не самый весомый повод.
— Согласен.
— Это начало?
Конлан не успел ответить, потому что в комнату влетела сияющая Лорен.
— Он скучает по мне, — сообщила она, усаживаясь за стол.
Энджи и Конлан тут же уткнулись в свои карты. Еще час они провели, болтая ни о чем, но Энджи этот вечер показался чудесным. Она наслаждалась каждым мгновением, и, когда в полночь Лорен объявила, что идет спать, она попыталась удержать ее — уж больно ей не хотелось, чтобы волшебный вечер заканчивался.
— Энджи, — возразил Конлан, — пусть девочка вдет в кровать. Ведь Санта не придет, если она не заснет.
Лорен засмеялась. От ее юного, девчачьего, полного надежд смеха у Энджи потеплело на душе.
— Всем спокойной ночи, — сказала Лорен и обняла Энджи. — С Рождеством, — прошептала она ей, а затем, отстранившись, добавила: — Этот сочельник — лучший в моей жизни. — Улыбнувшись на прощание Конлану, она ушла.
После ее ухода в комнате стало слишком тихо.
— Как ты выдержишь ее беременность? — после непродолжительной паузы спросил Конлан странным тоном. Казалось, для него было мукой произносить каждое слово. — Сможешь ли ты не сломаться, глядя на то, как растет ее живот, чувствуя, как ребенок пихается, покупая для него одежду?
— Будет больно.
— Да.
Взгляд Энджи был тверд, а вот голос звучал неуверенно.
— Но еще больнее будет, если ей не помочь.
— Мы уже проходили через это.
От внимания Энджи не укрылось это «мы». С Сарой Деккер они тоже играли в карты и смотрели телевизор, покупали ей одежду. Но тогда их связывал нерожденный ребенок.