– Нуууу… – промычала бедная Лоранс.
– Да она же страшная, смотри!
– Ну не без того.
У нас с Жоффруа дни рождения были с разницей в один день и четыре года в мою пользу.
– У него тоже день рождения, пойду поищу ему подарок, – сообщила я Лоранс, – не знаю только, что ему купить: рубашку, кошелек, уродливую сумку…
После работы я отправилась в «Галери Лафайет» и купила ему замечательную тенниску.
Мой день рождения мы отпраздновали втроем. Роми и Жоффруа накупили недоступных нам в Израиле вкусностей: улиток, креветок. Мы нащелкали фотографий и выставили их в фейсбуке. Все поздравляли меня, полностью уверенные, что я очень счастлива.
Через день приехала Карин с детьми и Микой. Они пригласили нас пообедать. Обед принесли и приготовили мы сами, в основном готовил Жоффруа. К тому же к нам приехала его старшая дочь Марли – очень худенькая семнадцатилетняя девочка, которой, если бы не куча макияжа, можно было дать пятнадцать лет. Мы пообедали, отпраздновали день рождения Жоффруа, которому в этот день исполнилось сорок, и отправились домой.
Я знала, что Марли проблемная, что она курит очень много травы, что живет с матерью, по словам Жоффруа, алкоголичкой. Марли рассказала, что у нее тоже есть кошки, что они с мамой ухаживают за ними, но они все равно болеют. Судя по тому, что она говорила, за кошками она действительно ухаживала. Я также знала, что она давно не учится в школе, а со всяких парикмахерских курсов ее тоже регулярно выгоняют. С виду она была милой девочкой, правда туповатой и очень вульгарной. Даже не будучи француженкой, я понимала, что уровень родного языка у нее как у питекантропа. В гостях у Карин она не постеснялась покурить травы в уголке.
Вечером мы играли в «монополию», но Марли не врубалась в правила, тупила и всем мешала. Роми, которая и так в последнее время чуть что начинала плакать, вся извелась, а Марли еще и заявила ей совершенно обкуренным голосом нечто вроде:
– А ты противная телка, ващето…
Роми тогда не понимала по-французски и не обратила на это внимания, но я обратила. У нас было только три комнаты, и спать Марли должна была в гостиной. Мы засиделись, болтая втроем, а ее, видимо, начало клонить в сон. Тогда она нам заявила:
– Ну че, вы достали уже тут трындеть, бля!
Я слегка обалдела, но сказала:
– Да, правда, ты устала, наверное, давайте спать.
И мы пошли спать.
Марли прожила у нас несколько дней, в течение которых она не переставала курить почти ни на минуту. В какой-то момент у нее закончилась трава, и Жоффруа поехал с ней в ближайший город купить еще. То есть, не имея прав, он со своей малолетней дочерью поехал на машине моей подруги купить травы… Марли решила, что трава стоит слишком дорого, и порывалась пойти и разобраться с дилером. Жоффруа сказал, что из машины она не выйдет, тогда она стала бесноваться и ломать все в машине. Много сломать не успела, Жоффруа залепил ей пощечину.
Когда я вернулась с работы, он рассказал мне об этом как о чем-то само собой разумеющемся, а я в ужасе слушала и думала, как весь этот кошмар вообще оказался в моем доме. Я уже довольно отчетливо понимала, что связалась с отребьем, и мне становилось страшно. Я все еще надеялась, что вот он из такой среды, но сам-то нормальный, но закончившаяся дракой поездка вместе с дочерью за травой, да еще и на чужом автомобиле без прав, убивала эту тихую надежду.
Карин & Жоффруа
Дети Карин вернулись с ней и тут же уехали с Гаем, и моя Роми продолжала коротать время в компании Жоффруа. Она очень ждала детишек, с которыми сможет играть и говорить на родном языке.
Пока Карин была в отпуске, ее назначили моей начальницей, это не входило в наши планы, но делать было нечего. Мы с Карин продолжали ездить на работу, но меня все время смущал ее холодный, избегающий взгляд. Мы больше не болтали. Когда мы сидели вместе в поезде, она смотрела в свой телефон или в окно. У меня под сердцем завелась холодная жаба. Как-то раз я спросила Карин, все ли в порядке, и она ответила:
– Конечно, дорогая, не волнуйся!
Я ждала, что мы с ней как-нибудь встретимся у кого-то из нас дома, поболтаем, попьем вина, как делают подруги, но этого не происходило. Зато каждый мой мелкий промах, как иностранки, которая не знает города или не очень хорошо знакома с общественным транспортом, Карин очень ядовито комментировала и называла меня инвалидом. Самой любимой темой для нее было то, что я колю ботокс.
– Знаешь, я читала недавно, что ботокс влияет на мозг. Может, поэтому у тебя такие проблемы?
– Угу, он распрямляет извилины, и мозг становится гладким, – попыталась пошутить я.
– Да нет же, я серьезно, смотри, как ты все забываешь.
Мне становилось все неуютнее. Особенно после того, как в какой-то из вечеров по дороге домой, когда Мика забрал нас на машине, я сказала:
– Роми так ждет возвращения твоих детей. Ей очень одиноко. Когда они вернутся, я буду их очень часто приглашать к нам играть.
– Да. Вот только я не уверена, что моим детям нужна Роми, – ответила Карин и захохотала.
Я сидела сзади, и, если бы я умела плакать, мои глаза немедленно наполнились бы слезами. Возле своего дома я вышла, еле выдавив из себя вежливое «пока».
Так продолжалось бесконечно. Если я не так составляла письмо сослуживице, она писала: «Господи, ты и так почти ничего не делаешь и даже это толком не можешь, ты хоть что-нибудь соображаешь?» А делала я совсем немало. Во всяком случае, все время, которое я проводила на работе, я пахала не отвлекаясь.
По вечерам я звонила Нинель и жаловалась:
– Слушай, это что же за ад такой? Я чего-то не понимаю?
– Да уж… она, я смотрю, прямо сама доброта. Но ты не можешь с ней сейчас поссориться.
– Конечно, не могу, но это как-то переходит все мои границы.
На самом деле до границ было еще далеко.
Зато во Францию я влюблялась все больше и больше. Я даже не ожидала, что здесь так красиво. Каждый раз, гуляя с собакой, мы с Роми обнаруживали какой-нибудь новый уголок в деревне, любовались старинными особняками, речкой, протекающей через лес, полевыми цветами, знакомыми мне с детства. Все это делало Францию какой-то родной и вымечтанной, хотя я никогда о ней не мечтала, наверное, потому что не знала, какая она прекрасная.
Все меньше я чувствовала себя израильтянкой или даже еврейкой. Мне становились совершенно непонятны все эти слова, эта потребность быть как-то названным, принадлежать к какой-нибудь группе. Мне просто нравился Париж. Мне нравилось, что там по улицам снуют люди отовсюду, вобрав тем не менее французские стиль и лоск. И я среди них. И в этой нарядной и веселой суете, похожей на обертку от подарка из дорогого магазина, мне было хорошо и достаточно было бы просто иметь уютный дом и пару любящих людей. Мужа и дочь. Но это была слишком большая просьба к мирозданию. Это явно было слишком.
На протяжении всей холостой жизни мне казалось, что семья – это теплый уют. Те самые красивые пушистые тапочки, чай и плед, но в обнимку, это вечер за просмотром фильма, это сон в объятиях, это смех, это когда тебя приласкают, если кто-то там, снаружи, тебя обидел. Это так же тепло, как дома с мамой, когда ты маленький, но только к этому добавлены секс и страсть. Тепло плюс секс и страсть и уверенность друг в друге. Вот что мне нужно было от идеи брака или семьи. Как часто я видела своих друзей, которые делали вместо всего этого черт знает что. Как часто я себе говорила: в таком случае я предпочитаю быть одна со своими теплыми носками, бокалом вина или чашкой чаю. У себя дома я готова принимать только нулевой уровень стресса. Я никак не могу взять в толк, зачем в доме нужен кто-то, кто обидит вас не меньше, чем злой начальник на работе.
Точно так же я отношусь и к друзьям. Я совершенно не понимаю, зачем нужны странные, мотающие нервы связи, и обрываю их без всяких объяснений и разборок. Просто тихо исчезаю, и зарвавшаяся подруга, которая воспринимала мое миролюбие как слабость, обычно даже не понимала, что между нами все кончено. Мне действительно совсем не нравится конфликтовать. Это вовсе не значит, что я беззубая и не умею ссориться, не могу наговорить колкостей и причинить человеку боль. Прекрасно могу, но мне это совсем неинтересно, противно и не нужно в жизни. В детстве, отстаивая свое место под солнцем в антисемитском советском Киеве, среди одноклассников, уровень эмоционального развития которых был недалек от обезьян, мне довелось немало попрактиковаться в этом искусстве. Но именно для этого я училась в университете и выбирала свое окружение, чтобы больше никогда этим не заниматься.
А здесь я вдруг обнаружила себя в компании подруги, которую уже давно отправила бы в Израиле в игнор и за треть подобных выходок, и с мужчиной, которого выгнала бы уже давным-давно, даже не раздумывая. Я думала о том, что же делать в этой ситуации. Я слишком много вложила в переезд и не собиралась из-за них двоих возвращаться домой. Ну уж дудки. Когда я решила уезжать из Израиля, мои доводы были более серьезными, чем дружба с Карин и любовь к Жоффруа. Мне нужны были новая профессия, перспектива своего жилья и экономической стабильности, а также жизнь в стране, с политикой и укладом жизни в которой я согласна больше, чем с израильскими. Ну и климат с архитектурой.
Чтобы как-то выживать в невыносимой для меня эмоциональной ситуации, я обманывала себя, или, как говорят люди, «надеялась». Хотя давайте будем честными. На что надеяться? На то, что мучителям вдруг станет неинтересно тебя мучить? Никогда такого не случится. Если уж кому-то нравится мучить другого, то ему это никогда не разонравится. До тех самых пор, пока жертва не перекроет доступ к своим венам, вампир будет сосать кровь. И ведь все это еще и происходит не за один день. Мерзкое отношение перемешивается с хорошим или нормальным, которое по сравнению с мерзким уже кажется очень хорошим. Только я никогда не заглатывала эту наживку, не заглотила и сейчас. Но я была поражена тем, как разрушительно это действует, даже если ты прекрасно все понимаешь.