Наступила осень, и Роми отправилась в школу. Бедная моя девочка была довольно сильно напугана, хотя пыталась держаться. Первого сентября было солнечно и довольно холодно. Синее небо было расчерчено белыми стрелами самолетов.
Школа была маленькой и такой же игрушечной и миленькой, как все здания в нашей деревне. Прямо за ней начинался лес. Детишки были одеты со вкусом в очень французском стиле, родители тоже отличались от наших рамат-ганских. Никто не явился в растянутых трениках, все мамы были причесаны, одеты и накрашены, и, надо сказать честно, ни одна не отрастила такой задницы, как наши израильские мамаши. Все улыбались, здоровались, целовались в обе щеки. Было ясно, что все только вчера или несколько дней назад вернулись из отпуска.
Я волновалась, но все прошло хорошо. Роми играла на переменках с дочкой Карин Лией. Лия с важным видом представила Роми своим подружкам, и Роми немедленно превратилась в местную достопримечательность. Со следующего же дня все детишки, которыми внезапно заполнилась пустая до этого деревня, завидев Роми, кричали ей:
– Bonjour, Romy! – и старательно махали руками.
Это было очень мило, я совсем не ожидала, что маленькие дети бывают такими добрыми и воспитанными. Дети ходили с учительницей в лес, изучали там природу, рассматривая всяких жучков. Роми это очень нравилось, хотя переезд во Францию она все еще не одобряла. Мы звонили моим родителям по скайпу, и Роми делилась впечатлениями от школы:
– Нас водили по городу, и мы останавливались в важных местах и записывали, как они называются. Например, мы остановились у мэрии и написали слово «La Mairie», а потом мы пошли к памятнику мертвой курице.
– Как это к памятнику мертвой курице? – удивились мои родители.
Оказывается, так Роми называла традиционный обелиск с галльским петухом, который стоит в каждом маленьком городке. На нем выгравированы имена героев, сложивших голову за родину в каком-нибудь 1875 году.
Еще до начала учебы мы встречались с учительницей и по совместительству директрисой, чтобы познакомиться и рассказать про Роми – откуда она приехала, на каком уровне знает французский, ну в смысле, что ни на каком, посоветоваться о том, стоит ли ей пойти в класс на год младше или пойти в класс с ровесниками. Учительница была очень приветливой, серьезной и в то же время ироничной. Она мне очень понравилась.
– Я думаю, Роми должна учиться в классе со своими ровесниками. Вы не волнуйтесь, мы уделим ей достаточно внимания и все будет в порядке.
– Вы понимаете, она довольно особенная, – заявил Жоффруа, – ей совершенно не поставили границ. Она ест, когда хочет, спит, когда хочет. Во Франции так нельзя. Я уже объяснял, – важно заявил он, кивая на меня.
Учительница посмотрела на него как на идиота и – с любопытством – на меня.
– Понимаете, Роми сейчас нелегко, она недавно рассталась со своей семьей и совсем не знает французского, ей вовсе не хотелось сюда ехать. Боюсь, с ней будет не очень легко, – сказала я.
– Я все понимаю, это совершенно нормально.
По прошествии нескольких недель мы снова встретились с учительницей.
– Ну с ней и правда нелегко, но все в порядке, не надо так волноваться. Она очень рассеянная и роняет все вокруг себя.
– Да, это так, я уже говорил ее матери, – снова влез Жоффруа с надменным видом.
– Дело в том, что в Израиле несколько другой подход, – сказала я, – но Роми и вообще такая, рассеянная и не очень собранная. Такой она и будет.
– Я понимаю, но нам стоит поработать над ее подходом к учебе, надо постараться, чтобы она меньше сопротивлялась. К ней будет приходить учительница, которая специализируется на обучении французскому языку детей-иностранцев. Она будет заниматься с Роми три раза в неделю, и Роми будет концентрироваться в основном на изучении французского языка. Но и вам нужно немного мотивировать ее на сотрудничество. Она очень сообразительная девочка, с этим у нее проблем нет.
Затем мы поблагодарили друг друга и распрощались.
– Ну вроде ничего такого страшного, – сказала я Жоффруа, когда мы вышли из школы.
– На самом деле она тебе сказала, что твоя дочь – это полная катастрофа, почти на уровне умственно отсталой, настолько она плохо воспитана.
– Да нет, я ничего такого не услышала.
– Просто во Франции не говорят вещи прямо, но я-то понимаю. Ты совсем не знаешь моей страны.
– Я не думаю, что ей имело смысл так завуалированно выражаться. Она же знает, что я иностранка. Я не собираюсь это воспринимать так, как ты говоришь. Ты можешь думать, что хочешь.
– Я думаю, что нам нужно объявить Роми о новых правилах в нашем доме: первое – мы все вместе ужинаем, а не она с мультиками, второе – она не засыпает с айпадом, третье – она убирает за собой со стола.
– Пока мы можем ограничиться двумя, ей и так тяжело.
– Ну вот! Я ничего не могу сказать в доме! Я не живу у себя дома, а живу у тебя, у Роми, у кошек и у собаки! Да ты просто дебилка и ничего не понимаешь! – взбесился он.
– Если для того, чтобы почувствовать себя дома, тебе нужно на кого-то орать или доставать мою дочь – то да, ты правильно понял: ты не у себя дома. В моем доме, за который, кстати, плачу только я, никто не будет орать и называть меня дебилкой. Тебе понятно?
Он промолчал.
– Ты понял или нет? Я не шучу!
– Ладно, прости меня.
В дальнейшем каждый поход в супермаркет, да собственно и все выходные, все поездки превращались в кошмар. Утро начиналось с того, что он вставал злой, непонятно на что. Рявкал, что ему не купили круассан как он любит (в булочной не было), а купили как он не любит. То Роми его перебила, то она как-то не так сидит за столом. Я требовала, чтобы он оставил Роми в покое, в ответ следовала тирада о том, что он дома не у себя, а у кошек и Мишки.
Дом тем временем превращался в помойку. Возвращаясь с работы, я начинала собирать по всей квартире его разбросанные носки, обвалянные в собачьей шерсти. Шерсть вообще была повсюду. Обеденный стол чем-то измазан, полно немытой посуды. Но Жоффруа всегда предлагал мне стакан спиртного, чтобы я успокоилась после работы, так, видимо, по его мнению, проявлялись забота и любовь. Он готовил нам ужины, которые не всегда были съедобны, особенно он старался не обращать внимания на то, что ест или не ест Роми. А когда я начинала готовить ей что-нибудь, что она любит, устраивал скандал, посвященный тому, что моя дочь – невоспитанная дикарка и все вертится вокруг нее, а его потребности никто не учитывает. Впрочем, траву он покупал постоянно и накуривался каждый день, сначала только по вечерам, а потом уже и прямо с утра.
По утрам мы с Роми собирались на работу и в школу, Жоффруа вставал с нами, чтобы приготовить нам завтрак, но при этом все время пытался на нас гавкать и делать замечания, если молоко, например, не сразу поставили в холодильник.
– Послушай, не нужно просыпаться, чтобы нас доставать. Если тебе тяжело, то лучше продолжай спать, – сказала я ему, понимая, что он мне только портит настроение.
– Нет проблем, – ответил он, и с тех пор я собиралась тихо и в темноте.
Время шло, а искать работу он так и не начинал. Когда я спрашивала о том, почему он не ищет, немедленно начиналась ссора – он объяснял, что не прекращает поиски работы ни на минуту, но ничего нет. Карин, напротив, показывала мне полно объявлений по его профессии и присылала ссылки. Я пересылала ссылки Жоффруа, но он утверждал, что во Франции никто не посылает резюме по электронной почте, а нужно ходить по хантинговым конторам и оставлять распечатанное резюме. Мне, конечно, было очень трудно в это поверить, но возражать не было сил. После того как он целый один раз съездил в Париж и разнес свое резюме по конторам, он сообщил, что теперь, оказывается, нужно посылать по мейлу.
И с тех пор ни на что другое времени у него не было. Невозможно было ни прибрать в доме, ни заняться тем самым хождением по бюрократам. Все учреждения всегда были закрыты, дозвониться, по его словам, нельзя было никуда и никогда. Стоит ли говорить, что в конце концов я все сделала сама.
На работе тем временем как-то утряслось, я вникла в дело, и мне скинули довольно много мелких проектов. В один прекрасный день мне нужно было поехать в командировку в Финляндию, встретиться с клиентами.
Я жутко волновалась, так как раньше никогда не делала ничего подобного. К тому же получилось так, что Роми только вернулась от своих родных из Авиньона. Она провела там десять дней, а раньше ей никогда не доводилось расставаться со мной так надолго. Но мне нужно было уезжать буквально в день ее возвращения. Она, конечно, тяжело это переживала, учитывая, что и вся ситуация была непростой для нее: переезд, расставание с семьей отца и с любимой бабушкой. У меня было тяжело на душе.
Приземлившись в Хельсинки, я сразу позвонила домой, чтобы узнать, как там Роми. Жоффруа ответил мне:
– Да все у нее в порядке, она только при тебе эти концерты устраивает, а как только ты выходишь из дому, ей плевать. Я тебе уже сто раз говорил. А, слушай-ка, ты знаешь, что мне устроила эта дурацкая собака Мишка? Она потерялась, прикинь! – засмеялся он.
– Чтоооооо?!
– Да не, ты не волнуйся. Я пришел домой, а она сидела под подъездом.
– Как это случилось?
– Да не знаю… Я гулял с ней в лесу, спустил с поводка, как всегда… а потом смотрю – ее нет нигде.
– А ты за ней не смотрел, что ли?
– Ну не, ну я смотрел, но прикинь, какой прикол!
Мне было совсем не смешно. В Хельсинки нужно было провести две ночи, а моя дочь осталась совсем одна с человеком, которому и собаку-то доверить нельзя.
Вечером я позвонила Роми из гостиницы, она была очень грустная и плакала. Я позвала Жоффруа и попросила его быть с ней повнимательнее и, если она не сможет уснуть, разрешить ей смотреть мультики. Я и сама не могла заснуть и из-за предстоящих переговоров, и из-за того, что мне было неспокойно за Роми, и из-за того, что я все четче понимала, как сильно ошиблась и что рядом со мной человек, на которого я ни в чем не могу положиться.