Жоффруа выглядел жалким, очень худым, бледным, заросшим, но никаких чувств, кроме отвращения и стыда, у меня не вызывал. Он с несчастным видом ходил и собирал свои шмотки в целлофановые мешки. Роми подавала ему его вещи, дружелюбно говоря: «Вот это твое и это». Я тоже взяла мешки и быстро и споро сложила в них его барахло. Мы с Роми держались приветливо и по-дружески, но было ясно, что он уже не часть нашей семьи.
Почти до утра я прибиралась в квартире, чтобы Гаэль не было противно у нас.
Визит домой
Рано утром мы встали, организованно собрались, без опоздания приехали в аэропорт. Мы вовремя прошли все контроли безопасности и паспортов, единственное, что меня смущало, так это то, что на посадочном билете не было указано ни точное время посадки, ни места. Я никогда раньше не летала лоукостами и не знала, как это работает. Мы бегали по магазинчикам дьютифри и пытались купить всем близким хотя бы маленькие подарки. Потом мы решили купить бутербродов, моя мама напугала меня, что в лоукостах не дают еды, а лететь пять часов. В киоске с бутербродами была совсем небольшая очередь, то есть за секунду до нас подошла дама. Наш полет уже объявили в громкоговорителе, я спросила даму, не уступит ли она нам очередь. Дама надменно подняла бровь и сказала, что она была раньше и все торопятся.
Я, конечно, слегка напрягалась, пока даме наливали кофе и вежливо с ней общались, но я не волновалась. В юности я работала в аэропорту и знала, что раз уж ты прошел контроль безопасности, то самолет без тебя не улетит. Такой закон. Я сама делала эти объявления на разных языках по сто раз, пока все охотники до удешевленной парфюмерии и сигарет не собирались наконец-то в самолете. А тут так ненастойчиво, негромко разок пробормотали, и все.
Мы схватили бутерброды и весело побежали на посадку, но возле выхода не было ни одного человека. Стюарды, однако, были на месте. Извиняясь, я подошла к стойке и вручила стюардессе наши посадочные билеты.
– Pardon, madame, – сказала мне стюардесса, – но посадка уже закончилась.
– Что значит закончилась? Вот же самолет внизу!
– Но двери уже закрыты.
– Да вы серьезно, что ли?! Ну так откройте!
– Это невозможно.
– Да как это невозможно?! Вы что, конечно, возможно! – вопила я.
Но все было бесполезно. Там, где в Израиле пошли бы навстречу, тут стояли горой, будь то обед чуть позже, чем подают в ресторане, или посадка на самолет. И моя маленькая дочка, заливающаяся слезами, не могла никого растрогать. А может, и правила изменились, а я была не в курсе. Когда я была студенткой и работала в аэропорту, не существовало «лоукостов». Я медленно сползла по стенке на идеально чистый блестящий пол.
Нас вернули в аэропорт, я поменяла билет на следующий день. Пришлось, конечно, позвонить своим и объяснить, в чем дело. Мама предложила мне оплатить разницу. Потом я позвонила Сандрин, чтобы предупредить о том, что мы приедем завтра.
– Послушай, не надо ехать домой, переночуйте в гостинице при аэропорте. Я заплачу, – сказала мне Сандрин.
Так мы и сделали. Роми мгновенно успокоилась и ста ла воспринимать происходящее как приключение. Когда мы зашли в маленький, безликий, лишенный какого-либо уюта гостиничный номер, Роми обрадовалась:
– А я ведь впервые в гостинице. Мне нравится наша квартирка, а тебе, мама?
– Ну обычный гостиничный номер, но я тоже считаю, что он отличный.
Нам предстояло провести здесь остаток дня, а в шесть часов утра вылететь наконец в Тель-Авив. Мы съели наконец свои самые дорогие на свете бутерброды, потом решили устроить марафон сериала «Друзья». После того как мы поели, нам стало веселей. Роми попросила включить свои любимые песни на ютьюбе. В моде у детей, кажется, были Майли Сайрус и Сиа. Мы включили веселую музыку, и Роми стала меня уговаривать потанцевать. Она стала прыгать на кровати, я хотела ей запретить, как всегда, но потом подумала, что это ведь гостиничная кровать, так что плевать. В результате мы обе прыгали на кровати под музыку, и, впервые за долгие месяцы, нам было очень весело. Ромины глаза загорелись сумасшедшим веселым огоньком, она высунула язык, как это делала всегда, когда была очень возбуждена или сосредоточена. Она весело хохотала, и я тоже. Оказалось, что прыгать на пружинистой кровати под веселую музыку – это здорово и полезно.
Вечером мы поужинали в гостиничном ресторане и чувствовали себя просто отлично. Я даже благодарна судьбе за то, что она нас заперла вдвоем в этом номере и мы смогли понять, что очень любим друг друга, что мы есть друг у друга и что жить весело. На следующий день мы без приключений добрались до Тель-Авива. С тех пор как я уехала во Францию, прошло полгода. Я не планировала возвращаться так рано, я хотела приехать в апреле и даже билеты заказала. Выйдя из самолета в аэропорту Бен-Гурион, я не испытала каких-то необычных чувств – наверное, я просто не успела соскучиться. Мама и папа приехали меня встречать. Мама всплакнула, обнимая нас. Они ужаснулись тому, как я исхудала, и потащили меня кормить домой.
Под вечер мы поехали в парк Леуми встретиться с Дафной и Сиван. Мы сидели в том самом кафе, где завтракали перед отъездом во Францию.
Дафне жилось тяжело, она переехала в мошав – израильскую деревню, чтобы быть поближе к семье друзей, но там она оказалась совсем одна. С мужчинами не получалось ничего, даже случайных романов. Местные жители держались подальше от нее и ее дочки, денег все время не хватало, если Дафна не хотела брать их у родителей. Ей все меньше было понятно, зачем она торчит одна с ребенком в Израиле. Казалось, что вернуться в Чили к родным вполне логично. Я рассказала, что произошло с Жоффруа, я и так иногда говорила с ней из Франции.
– Ты могла себе такое представить?
– Да, легко.
– Да ладно, ты разве не думала, что он хороший парень?
– Нет, мне всегда было ясно, что он гнилой, просто не хотелось тебе говорить.
– Почему?
– Ты бы все равно не поверила.
Все больше людей вдруг стали говорить мне о Жоффруа то же самое… Нинель призналась, что с самого начала была в ужасе от этой связи и моего решения выйти за него замуж, потому что понимала, что он подонок и ничтожество. Оказывается, даже начальник Жоффруа, давний мамин коллега, звонил моим родителям, чтобы сказать, что Жоффруа дрянной человек, который никогда не будет работать, и очень жаль, что я доверилась ему и уехала с ним. Мне и без того было жутко стыдно за свою глупость и слепоту, за то, что я так сильно хотела быть счастливой. Это ужасно, когда вдруг выясняется, что все вокруг всё видели, а только я ничего не понимала. Похоже на сон, когда обнаруживаешь себя голой посреди площади.
Вечером мы собрались за столом, правда, моя сестра не пришла.
– Ну что ты хочешь, она очень занята, – тут же бросилась на ее защиту мама, хотя я вовсе не нападала и не предъявляла претензий. Зато родители не могли удержаться от того, чтобы упрекнуть меня за пропущенный самолет, как будто я в жизни только и делала, что опаздывала на самолеты. Впрочем, в нашей семье не упрекают, у нас подкалывают. Считается, что все должны уметь смеяться над собой. Мама, правда, не должна. Но смеяться над собой – это, конечно, дело хорошее, только когда это ты над собой смеешься, а не другие над тобой. На сто пятьдесят восьмой раз я сказала:
– Мама, ты очень любишь рассказывать, как забыла меня в коляске на тридцатиградусном морозе. И ты считаешь меня безответственной, потому что я пропустила самолет и потеряла двести евро?
Мама не ожидала такого поворота беседы и растерялась. После этого мы больше не конфликтовали. Мы сидели за столом, пили чай с привезенным мной шоколадом, было хорошо и хоть чуть-чуть спокойно.
Ночью Жоффруа начал писать мне жалобные эсэмэски о том, как мы с Роми составляем его жизнь, как он устал плакать и все в таком духе. Я снова начала впадать в паническое состояние, от которого почти избавилась за последние дни, и не стала отвечать Жоффруа. Утром мне позвонил Гай:
– Слушай, я в полном шоке: он вообще кто? Как он жил? У него ни профессии, ни малейшего направления, что и где искать. Такое впечатление, что он никогда сам не снимал квартиру, не оплачивал счета, он говорит как маленький ребенок. Чем он занимался раньше? Что-то мне кажется, что он так и жил за счет женщин от одной к другой.
– Я не знаю, Гай, – мне было стыдно так, что хотелось провалиться сквозь землю. – Я только хочу, чтобы он исчез из моей жизни как можно быстрее.
– Я дал ему свое резюме, и он пишет свое, используя этот формат, мы с ним просмотрели рекрутинговые сайты, и он уже умеет ими пользоваться. Буду следить за тем, как он продвигается в поиске работы. Я ни в коем случае не согласен, чтобы он курил траву в моем доме. Ему нельзя курить вообще. Думаю, что это ему совсем скрутило крышу. Я знаю, сам когда-то много курил. Кроме того, я тоже не могу его содержать и не могу допустить, чтобы он здесь жил, хотя выгнать его на улицу в мороз я тоже не могу.
– Я все понимаю и очень благодарна тебе за помощь. И еще мне жутко стыдно.
– Да ладно, стыдно должно быть ему, а не тебе.
– Но это же я, вроде нормальный человек, притащила такое к себе в дом, а теперь он еще и у тебя.
– Брось, не парься. Пока, я тебе еще позвоню.
Я села работать, ведь я не в отпуск приехала. Мне тут же начала писать в скайп Карин.
– Как дела? Что с Жоффруа?
– Ничего, он мне все время пишет, и это раздражает.
– Ты понимаешь, что выгнала его на улицу в мороз? Ты хоть понимаешь, что ты делаешь?
– Он не на улице, и что ты предлагаешь?
– Чтобы ты не вешала свои проблемы на нас – на меня, на Гая.
– Я не могу подвергать свою и Ромину жизнь какой-либо опасности. Гай предложил помощь сам, и ему ничего не угрожает.
– А меня ты можешь подвергать опасности?
– Прости, но я не понимаю, при чем здесь вообще ты.
– Он же у Гая, а там бывают мои дети!
– Ты же понимаешь, что он точно не опасен для Гая и твоих детей, да и для меня это опасность только в плане морального издевательства, которое я больше не могу терпеть и моя дочь тоже.