Наутро он прислал мне длинный мейл, написанный с кучей грамматических ошибок, в котором, стараясь выражаться официальным языком, он сообщал мне, что я буду содержать его как минимум на протяжении ближайших трех месяцев или пока он не найдет себе достойную квартиру. В случае, если я посмею ему изменять, он заявит, что наш брак фиктивный и меня посадят в тюрьму. Завершал он свое довольно длинное послание словами: parce que c’est comme ça.
На работе Карин поинтересовалась моими делами, я показала ей этот мейл.
– Он действительно какой-то гад. Но, послушай, отдай ему все, что он хочет, пусть живет свои три месяца и уходит.
– Ты смеешься, что ли? Он мало высосал из меня денег и крови? И кто знает, когда он вообще соизволит уйти?
Карин пожала плечами, и стало ясно, что больше у нее идей нет.
Я позвонила Пьеру, хозяину квартиры, чтобы попросить его сказать в полиции, если таковую придется вызвать, что Жоффруа не имеет права жить в квартире, контракт еще не был подписан по просьбе самого Пьера. Он начал уклончиво объяснять, что он здесь ни при чем и не может помочь и, кроме того, Жоффруа неплохой парень, ему тяжело из-за расставания, и он, конечно, съедет, он ему, Пьеру, сам пообещал.
У меня было чувство, что я попала в западню. Выгнать здорового дядьку из дома, когда ты одна с маленькой девочкой и нет никого вокруг, очень страшно и почти невозможно чисто физически. Полиция не станет мне помогать, если я не буду врать, что он меня бьет, а мне не хотелось впутываться еще и в такую разборку.
Я пошла в банк и заказала новую кредитку, так как у него были данные моей карточки, также я рассказала в банке о своей ситуации и предупредила, что никакие переводы не делаются без моего подтверждения. Красивенький аккуратный мальчик из банка, мой финансовый советник, сочувственно на меня смотрел и заверил, что я могу не волноваться.
Когда я ехала домой, мне позвонил Гай. Он сказал, что слышал от Жоффруа, что мы окончательно расходимся. Я рассказала ему, что Жоффруа собирается жить в моей квартире за мой счет неопределенное время.
– Что?!!! Это еще что за фигня?! Ну нет, этого я не допущу ни в коем случае.
– Правда? Ты мне поможешь? – спросила я.
– Ты можешь на меня рассчитывать. Завтра он должен зайти ко мне в гости, я ему объясню, что и как. Меня он послушает. Я поговорю с ним мирно, но ты не переживай, я умею манипулировать, если мне надо. И не забудь, что я всегда твой друг и, если тебе что-то нужно, я всегда рядом.
– Спасибо тебе.
Мне стало немного лучше от мысли, что кто-то защитит меня, и подумалось, что мы, израильтяне, все же не чужие друг другу.
Гай
В субботу мы завтракали вместе, да-да, я пыталась как могла не обострять обстановку.
– Ты был у Гая вчера?
– Да.
– Ну как, ты собираешься платить за квартиру или нет? – спросила я.
– Конечно, я никогда и не говорил иначе, – зачастил Жоффруа, как шакал.
– Серьезно?
– Подожди, так это он из-за тебя все?! Вот предатель!
И Жоффруа побежал строчить Гаю гневную эсэмэску, в которой изобличал его в предательстве и подлости. Это я знаю, потому что через несколько минут мне позвонил Гай и все рассказал.
– Ну ты могла бы как-то не палить меня.
– Наоборот, я хочу, чтобы он думал, что меня кто-то защитит здесь. Он тебе очень дорог как друг?
– Да нет, конечно. Ничего страшного.
Весна тем временем набирала силу. Все пышнее цвели белые яблони и розовые сакуры. Помню, мы ехали с Гаэль на работу, я смотрела в окно.
– Смотри, как красиво!
– Где?
– Ну вот, все цветет же.
– А… это.
– Ты что, даже не замечаешь этого?
– Не-а, совершенно.
«Надо же, как у людей глаз замыливается, когда вокруг всегда красиво. Мы в Израиле увидим что-нибудь красивое и радуемся, как дети, фотографируем по сто раз, в фейсбук вешаем. На цветения всякие ездим в выходные семьями смотреть, а человек едет вот на работу, смотрит в окошко, там красивейший пейзаж, очаровательные старинные домики утопают в цветущих яблонях, а он смотрит сквозь это и не видит даже. Интересно, стану ли я когда-нибудь такой?» – думала я.
Я снова записалась в «Тиндер». То самое знаменитое приложение, которое и привело меня в Париж. В Париже в «Тиндере» был просто Диснейленд, конечно. Красивых стильных мужчин плюс-минус моего возраста было полным-полно. Мое настроение улучшилось. С тех пор как я объявила Жоффруа о том, что мы больше не пара, мне стало легче, хотя теперь нужно было как-то избавиться от его присутствия. Оказывается, одна из самых ужасных вещей в жизни – это остаться жить в одном доме с человеком после того, как уже фактически расстались. Возможно, это бывает по-разному, но мне кажется, это в любом случае мучительно. Либо вы все еще любите человека, а он от вас уходит и вот теперь мельтешит перед глазами, но уже далекий, либо, как в моем случае, вы просто чувствуете, что в вашем доме живет кто-то чужой, враждебный и очень неприятный. И это ощущается как физическая помеха. Раньше у меня никогда не было таких проблем, стоило сказать: «Между нами все кончено», – и человек исчезал из моей жизни более или менее навсегда. Даже мой первый муж Дима, с которым мы прожили четырнадцать лет, ушел за один-единственный вечер. Каким-то образом получалось, что Жоффруа в стране, где он родился, вырос и прожил всю жизнь, где у него есть двое родных братьев, совершенно некуда идти.
Сам же Жоффруа, заявляясь каждый вечер домой, скручивал себе косяк, раскрывал в кухне окно, хотя и было довольно холодно, звонил Ришару и начинал визгливо и очень громко с ним что-то обсуждать и хохотать, как гиена. Он, хохоча, бесконечно выпускал дым прямо в квартиру, вместо того, чтобы выпускать его в окно. Мы с Роми сидели в гостиной и чувствовали себя как на сходке гопников. Теперь я стала понимать, о чем говорил старенький мамин начальник в Израиле, когда жаловался, что Жоффруа бесконечно очень громко говорит по телефону, сам не работает и всем мешает. Наверное, именно так он себя и вел там, на работе. В общем, я просто мечтала от него избавиться.
Я вернулась с работы, зашла к Гаю за Роми, все вокруг цвело робким весенним цветением, я подстригла челку и купила новый плащ. После зимнего сезона я чувствовала себя легкой и красивой, впервые за все это время. Гай сидел в саду вместе с Жоффруа и пил пиво.
– Хммм. Вы помирились, что ли? – спросила я Гая на иврите.
– Ну не то чтобы мы очень ссорились. Но он мне тут рассказал, что он ехал в поезде с Карин и говорил с ней о тебе. Мне это что-то не нравится. Она ему сказала, что у тебя проблемы на работе. Вот же идиотка. Нашла кому говорить.
На следующий день на работе Карин вдруг спросила меня каким-то особенно мерзким голосом, как спрашивает злая учительница ненавистного ребенка:
– Ты передала Флорьяну информацию по проекту?
– Нет еще, но я помню, просто занята другими вещами.
– Помнишь ты, как же, – зашипела она, точно змея. Лицо ее побледнело от злости, глаза сузились за толстыми линзами очков, и мне показалось, что она меня вот-вот ударит. И она выскочила из комнаты, хлопнув дверью.
Позже, в течение дня, она поручила мне заняться расчетом выплат, которыми мы никогда в фирме ранее не занимались, не говоря уже о том, что я не занималась этим никогда в своей жизни.
– Лоранс тебе поможет.
Лоранс уже довольно давно отдалилась от меня, они обедали с Карин вместе и не звали меня, да я и не хотела. В компании других ребят мне было намного веселее.
Мы стали разбираться с Лоранс, было очень сложно и непонятно. Лоранс тоже вдруг стала довольно недоброжелательно отвечать на любой вопрос:
– Ну вот же, черным по белому написано. Ты делай вот так, как я, и продолжай так же.
Я провозилась с этим целый день, было очень сложно, цифры путались. К концу дня я кое-как закончила и решила послать Карин результаты. Был вечер пятницы, мы с ребятами собирались пойти в тот самый кабачок, который фирма оплачивала раз в две недели.
Я стояла рядом с Карин, пока она смотрела на мой расчет.
– Ну вот, ни хрена не сходится! Ты потратила на это целый день, и ничего не сходится. Это же элементарная работа для идиотов. Тебе объясняют по сто раз, а ты ничего не понимаешь. Ты не стоишь тех денег, которые тебе платят. Можешь идти и жаловаться теперь всем на свете на меня, какая я злая, а ты бедненькая!
– О чем ты говоришь вообще?
– Ты думаешь, я не знаю, что ты наговорила обо мне Гаэль и Гаю?! Я все знаю! И это люди, которых я очень люблю.
В офисе было немало народу, и все просто вылетели из кабинета. Сита, мой приятель, остался на своем месте и все видел и слышал.
Я прямо почувствовала, как бледнею.
– О чем ты говоришь? Кто тебе и что сказал? Жоффруа?
– Они мне сами позвонили. И твоя дочь!
– Моя дочь?!
– Да, ты же всем с ней делишься, вот она и говорит всем все подряд. Мне даже мои дети говорят: «Мама, почему ты такая злая по отношению к Юле?», и я им должна объяснять, что это не их дело. Я даже на минуту засомневалась… Я засомневалась в себе!
– Роми здесь ни при чем.
Но Карин уже несло. Разозлившись, она уже не могла остановиться.
– Ты, – кричала она, – ты опасна для своей дочери! А я не могу смотреть на это спокойно.
– Конечно, ты же всегда лучше всех все знаешь, – меня уже трясло от злости. – Я буду всегда и во всем виновата, как бы оно ни было. Ко мне не будет ни на секунду сочувствия, никогда. Подруга, тоже мне!
Мне было непросто говорить по-французски в таком состоянии, слова путались.
– А ты вообще заткнись! Слышишь, заткнись! – продолжала шипеть она угрожающе.
– Ты мне не будешь говорить «заткнись»! Я не прошу твоего разрешения говорить. Ты думаешь, я твоя рабыня, что ли?
– Я знаю все, все! – уже почти орала она. – Ты ходишь и валяешь мое имя в грязи повсюду. Все это знают! И ты мне еще смеешь морали читать о том, как я с тобой разговариваю, когда я недовольна состоянием квартиры?!