Боль в сердце только сильнее…
Ты где-то в мире теней,
Нет больше нашей мелодии,
Мелодии Адажио-о-о-о…
…Кристина стояла с сигаретой поодаль от входа в «Белую сову», расслаблялась. Больше всего ей… Впрочем, читатель уже, наверное, догадался, что Кристина — это мужчина. Больше всего на свете ему хотелось сбросить проклятые золотые сандалии, стащить парик и всласть почесаться. Сцены, подобные той, что произошла час назад, вышибали его из колеи. К сожалению, в последнее время они повторялись все чаще.
Ночь была свежей и прохладной. Докурив, Кристина бросил окурок на землю и раздавил его подошвой золотой сандалии на заоблачном каблуке. Оглянувшись, достал из расшитой бисером сумочки плоскую флягу, открутил крышку, сделал пару глотков, задержал дыхание, резко выдохнул. Компания проходящих мимо молодых людей зацепила девицу острым словом, и Кристина не замедлил ответить… в том смысле, кто они такие, по ее мнению, и где она их видала, причем выбрала самые убедительные слова из своего богатого лексикона. Один из парней присвистнул, другой сделал шаг по направлению к Кристине, но дружок сказал что-то негромко, компания загоготала вызывающе и потащилась дальше.
Он уже собирался уходить, когда его окликнули. Он повернулся и радостно воскликнул:
— Господин Алексеев? Федя? Сколько лет…
Мужчины обменялись рукопожатием.
— Как жизнь, Кристина? Выглядишь прекрасно. Как бизнес? Помню, ты в монастырь собирался… [3]
— Монастырь… — Кристина махнул рукой. — Ты тоже… выглядишь. Какой бизнес? Давно завязал, с тех пор еще. Если бы не ты… А ты к нам, в «Сову»?
— К вам. К тебе, вернее. Думал, спрошу, где обитаешь, как тебя найти, смотрю — а тут ты собственной персоной. Повезло, однако. Нужно поговорить, Кристина.
— Конечно! Здесь?
— Можно и здесь. Тут у вас поет некая Стелла…
— И что? — В голосе Кристины прозвучала настороженность.
— Ты ее хорошо знаешь?
— Не очень… — осторожно ответил Кристина. — А что именно тебя интересует?
— Что она за человек, есть ли семья… вообще.
— С чего вдруг такой интерес? Все еще играешь в детектива? Не бросил?
Федор испытующе смотрел на Кристину. Потом, словно решившись, сказал:
— Меня попросили помочь…
— Кто? — в лоб спросил Кристина.
— Ну… скажем, родные.
— Итальянка?! — Кристина всплеснул руками. — Чего этой суке надо? Ее адрес? С кем трахается? Чем ширяется? Болт ей, а не Стеллу!
— Откуда ты знаешь про итальянку? — Федор пропустил мимо ушей эмоциональные словеса Кристины.
— Да все у нас знают. Несколько лет назад она увезла Стеллу в Италию, обещала карьеру, а сама сдала ее в психушку. Там певица чуть не окочурилась, вены резала… чудом свинтила. И лекарей боится, аж трясется. Только на сцене и оживает, вроде как опять нормальная.
— Кто она ей?
— Не знаю, — не сразу ответил Кристина, и было видно, что он соврал.
— А почему Стелла выступает здесь?
— А где? С ней же никогда не знаешь, что будет, а в «Сове» относятся с пониманием — можешь петь — пой, не можешь — сиди, отдыхай. Попул от нее тащится, не передать! Сюда знаешь какие козырные ходят? Один бобер хочет про нее роман писать!
— Я могу с ней поговорить?
— Даже не знаю. Она зашуганная, боится чужих. А если поймет, что ты от этой… Не знаю!
— Узнай. И позвони. Вот номер, — Федор протянул ему свою визитную карточку.
— Ну… слушай, а ты… это… — Кристина замялся.
Федор молча ждал.
— Как бы сказать… Короче, это тебе надо или ментам?
— Ментам? — удивился Федор. — А что, есть проблемы?
— Да нет, — Кристина пожал плечами, не глядя ему в глаза. — Стелла, на нее находит иногда, слетает с нарезки… могла обломать рога, если показалось чего. Таланты, они все с феньками, сам знаешь. А Стелла — талантище!
— Понятно. Это я ею интересуюсь, — сказал Федор. — Частным образом. Насчет других не знаю. Хобби у меня такое, помнишь? Интересоваться.
— Может, зайдешь? По коньячку врубим! Я ставлю.
— Спасибо, Кристина, но сейчас не получится. Позвони, встретимся и… не откажусь.
Они сердечно распрощались. Кристина, спрятав визитку Федора в сумочку, задумчиво смотрел ему вслед.
Федор знал, что Кристина провожает его взглядом, равно как и то, что тот не сказал ему всего. Выкладывают все, что знают, лишь дураки. Главное — уметь читать между строк, и этим умением Федор владел в избытке.
Кристина заявил вначале, что почти не знает певицу, а потом выложил подробности, которые свидетельствовали об обратном. Почувствовал облегчение и расслабился? Хотя, не мог не признать Федор, это может ни о чем не говорить — в богемных тусовках нет тайн друг от друга, нет запретных тем, и народ там, как правило, без тормозов.
Кое-что он все-таки узнал о диве. Истеричка, нестабильна психически, подвержена фобиям, может «обломать рога» при случае. Возможно, страдает манией преследования — отсюда избыточный грим, склонность к переодеваниям и боязнь незнакомых людей. Безумно талантлива…
И теперь появился предлог увидеться с Майей Корфу и задать ей несколько вопросов.
Глава 16. Жертва насилия
Дом номер тридцать «Б» по улице Кукуевской Федор нашел после получасовых блужданий между гигантами последних доперестроечных лет. Сквозняк тащил его через узкие аэродинамические трубы-проходы, придавая ускорение согласно законам физики. Вокруг не было ни души. Заметив наконец на балконе пятого этажа местную жительницу, Федор, сложив ладони рупором, прокричал свой вопрос о доме «тридцать Б». Женщина, наклонившись с риском для жизни, махнула рукой в глубину двора. Там Федор и обнаружил искомое здание. Он готов был поклясться, что уже бывал здесь и никакого дома «тридцать Б» на этом месте не видел, но клясться его никто не заставил, и он благополучно добрался до подъезда с интересующей его квартирой. Присмотревшись к кодовому замку, он определил шифр по полустертым от частого употребления кнопкам — «259».
Дальнейшее было делом техники. Квартира, по его подсчетам, находилась на одиннадцатом этаже. Лифт остановился на восьмом, и Федор похолодел от дурного предчувствия. Когда дверцы, дребезжа, разъехались в стороны, он с чувством облегчения выскочил из тесной пропахшей мочой кабинки и зашагал на одиннадцатый этаж.
За дверью номер сто тридцать четыре играла музыка, визжали дети и кричали взрослые. Федор позвонил. Раздался грохот, громкий вопль, и дверь распахнулась. На него смотрела толстуха в возрасте за пятьдесят в бесформенной голубой майке до колен и таких же легинсах и растоптанных старых шлепанцах. Она улыбалась во весь рот и потирала ушибленное колено. Не успел Федор и рта раскрыть, как она закричала кому-то внутри квартиры:
— Ленка! Иди, к тебе пришли! — И, повернувшись к Федору, сообщила: — Сейчас выйдет!
Но Ленка не спешила выходить. Вместо этого она завопила:
— Кто?
— Молодой человек! — проорала толстуха.
— Спроси, как его зовут? — приказала Ленка.
Толстуха взглянула вопросительно, и Федор, воспользовавшись паузой, поспешно сказал:
— Мне нужна Вера Алексеевна Врублева.
— Врублева? — не поверила толстуха. — Вера Алексеевна? А по какому делу?
— У меня к ней несколько вопросов…
— Вы из полиции? Из-за Петечки? Они уже помирились!
— Я по другому делу.
— По какому?
— Это вы Вера Алексеевна?
— Я. А… в чем дело?
— Мама! — нетерпеливо прокричал из комнаты женский голос. — Кто там?
— Это ко мне! — заорала толстуха и объяснила Федору: — Дочка с внуками! Ленка.
— Где мы можем поговорить? — спросил он.
— А все-таки по какому делу?
— Двадцать два года назад вы написали заявление об изнасиловании…
Федор с трудом сдержал улыбку — глядя на Веру Алексеевну, трудно было предположить, что она стала жертвой насилия, пусть даже много лет назад.
— Тише! — замахала руками Вера Алексеевна и испуганно оглянулась на дверь в комнату. — Я ж его забрала! Никаких претензий! Господи, вы что, хотите открыть дело? Имейте в виду, я откажусь!
— Давайте поговорим, Вера Алексеевна. Это очень важно.
— Даже не знаю… Сейчас! У меня ключ от соседей, подождите!
Она развернулась и побежала в глубь квартиры. Вернулась через две минуты, запыхавшаяся, держа в руке ключ.
Соседская квартира оказалась на три этажа выше, и по лестнице Вера Алексеевна пробежала как молодая девчонка, томимая любопытством. Федор с трудом поспевал за ней.
Упав на диван, она выжидательно уставилась на него. Он принес стул от обеденного стола и уселся напротив.
— Имейте в виду, я ничего вам не скажу! — заявила Вера Алексеевна, глядя на него исподлобья, собрав рот в узелок, что свидетельствовало о решимости.
— Я еще ни о чем не спросил, — произнес Федор.
— Все равно не скажу!
— Павел Зинченко умер, Вера Алексеевна.
— Как умер? Павлик умер? — вскрикнула она. — Но… как же это? Он же совсем молодой! Почему?
— Одна из версий — самоубийство.
— Павлик? Самоубийство? Ни за что не поверю! Павлик был такой, он любил жизнь! — Она всхлипнула и закрыла лицо руками.
Федор отправился на кухню, нашел чашку, набрал воды из-под крана. Женщина пила, громко глотая, захлебываясь, вода текла по ее груди.
— Вера Алексеевна, вы написали заявление об изнасиловании… — повторил он.
— Да не было изнасилования! — крикнула она отчаянно. — Не было! Я, дура… написала, а потом опомнилась и забрала.
— А что было?
— Господи, ну зачем это вам? Было и быльем поросло! Зачем ворошить?..
— Есть еще одна версия — убийство, и, возможно, корни его уходят в прошлое. Вы одна из тех, кто знал Зинченко… близко. Мы опрашиваем всех.
— Убийство?! Но кому понадобилось убивать Павлика? Конкуренты?
— Мы не знаем, Вера Алексеевна. Пожалуйста, расскажите, что произошло двадцать два года назад.
— Даже вспоминать не хочется, до сих пор стыдно. — Она вытерла лицо подолом безразмерной майки, шмыгнула носом. — У меня был дружок Стас, я его любила без памяти, а он оказался дрянь человек. И не маленькая была, двадцать семь лет дуре, а головой своей не думала. Он из себя видный такой, женщины на улице оглядывались. Не работал, жил в моей квартире… У меня тогда другая была, однокомнатная, в центре. Я на рынке торговала. А однажды привел домой мальчика, говорит, сосед по дому, случайно встретились. Это был Павлик Зинченко. Красивый, хорошо одетый, совсем молоденький, ему тогда не больше семнадцати было. Сели мы ужинать, он ему водки подливает. А Павлик уже никакой, видать, без привычки. Потом Стас вызвал меня на кухню и говорит, что батя у Павлика большая шишка, директор автохозяйства, и он придумал, как развести его на бабки. Якобы я напишу заявление, будто он меня изнасиловал, а батя заплатит, чтоб сынок не загремел на зону. И я согласилась, до сих пор как подумаю… Господи! Ну, дурища! Стыдно вспомнить!