Девять негритят, поев, клевали носом,
Один не смог проснуться, их осталось восемь
Восемь негритят в Девон ушли потом,
Один не возвратился, остались всемером.
Семь негритят дрова рубили вместе,
Зарубил один себя – и осталось шесть их.
Шесть негритят пошли на пасеку гулять,
Одного ужалил шмель, и их осталось пять.
Пять негритят судейство учинили,
Засудили одного, осталось их четыре.
Четыре негритенка пошли купаться в море,
Один попался на приманку, их осталось трое.
Трое негритят в зверинце оказались,
Одного схватил медведь, и вдвоем остались.
Двое негритят легли на солнцепеке,
Один сгорел – и вот один, несчастный, одинокий.
Последний негритенок поглядел устало,
Он пошел, повесился, и никого не стало»[118].
И разбиваются одна за другой фарфоровые статуэтки, изображающие всё тех же негритят, всякий раз отмечая очередную жуткую казнь попавших в ловушку гостей зловещего Анонима[119]…
Обреченные начинают расследование, – но отнюдь не для того, чтобы доказать свою невиновность. Ибо они знают, что преступления, в которых их обвинили, действительно были ими совершены. Нет, они, эти восемь (к моменту осознания происходящего двое уже убиты) сыщиков – квазисыщиков, – затеяли расследование с целью найти мстителя. Найти того неведомого, но грозного, всеведущего судью, который решил их убить, одного за другим. Или, вернее, не убить, а казнить. И вот эта ложная (с точки зрения классического детектива) цель именно и превращает их в квазисыщиков, ложных сыщиков, самозванцев. А самозванцем в мире детектива (как в мире волшебной сказки) быть опасно. Смертельно опасно.
В романе Агаты Кристи существует одна очень важная и многозначительная деталь, на которую многие читатели не обращают внимания. Во всяком случае, в экранизациях романа эту деталь просто опускают, как несущественную. А она весьма существенна.
Запись на грампластинке, та запись неизвестного голоса, в которой перечисляются преступления, содеянные десятью гостями острова, завершается фразой:
«Обвиняемые, что вы можете сказать в свое оправдание?»[120]
Можно задаться вопросом: что было бы, если бы обвиняемые ответили на это? Если бы каждый из них, признавшись в совершенных преступлениях, привел в оправдание какие-то смягчающие обстоятельства, мотивы, да мало ли! Но нет, они считали себя полностью невиновными (во всяком случае – стремились убедить в этом и себя, и других), а всю энергию потратили на то, чтобы найти своего незримого судью и палача. Потратили безрезультатно – несмотря на то, что среди них был и настоящий частный детектив, в прошлом – полицейский, и люди, бывавшие в переделках. Все они погибли – в полном соответствии с шутливо-жуткой считалочкой:
«– Нет, это невозможно! – взорвался сэр Томас Легг, помощник комиссара Скотленд-Ярда.
– Совершенно верно, сэр, – почтительно ответствовал инспектор Мейн».
– На острове нашли десять трупов – и ни единой живой души! Бред какой-то!»[121]
«– …на острове должен был находиться е щ е к т о - т о . Этот “кто-то”, когда все было закончено, и навел порядок. Но где он прятался все эти дни и куда скрылся? Рыбаки Стиклхэвна абсолютно уверены, что никто не мог покинуть остров до прихода лодки. А в таком случае… – Он запнулся.
– Что в таком случае? – спросил сэр Томас Легг.
Инспектор вздохнул. Покачал головой. Наклонился к помощнику комиссара:
– Но в таком случае, к т о ж е и х у б и л ? – спросил он»[122].
В самом деле – кто?
…Их убил рок.
Или ангел мщения.
Или дьявол.
Или чувство собственной вины, похороненное каждым глубоко в душе и внезапно вернувшееся, пробужденное неподкупным судьей – Анонимом:
«…Но странно, сейчас ему совсем не хотелось покидать остров… Снова жить затворником в своем домишке, снова те же самые тревоги, те же страхи. В открытое окно доносился шум прибоя: море грозно шумело, поднимался ветер. Генерал думал: “Убаюкивающий шум
моря… спокойное местечко… Хорошо жить на острове – не надо ехать дальше… Ты словно на краю света…”
В н е з а п н о о н п о н я л, ч т о е м у с о в с е м не х о ч е т с я о т с ю д а у е з ж а т ь »[123].
Остров – преддверье иного мира. Отсюда уплывают лишь в царство Аида, царство Смерти, на челне Харона, обязательно заплатив за перевозку. Поэтому – не важно, как называется сила, убившая персонажей. Минос, судья загробного царства, или сам Аид-Плутон, повелитель преисподней.
Важно, что гибель «негритят» – это и есть настоящий финал. Десять респектабельных преступников казнены – в полном соответствии с их виной. Они отняли жизни – и потому отдали жизни свои. И не важно, дьявол их казнил или рок, – все они почувствовали свою обреченность, едва прозвучал обвиняющий голос с исчезнувшей грамзаписи.
Читатель вправе тут заметить: «Но позвольте! Есть ведь текст и после эпилога! Текст, в котором всё объяснено!»
Есть, конечно, есть. Есть такой текст, который следует за эпилогом. В полном соответствии с «Методом Кузмина – Цветаевой», он наверняка появился прежде, чем королева детектива царственной своей рукой вывела на первой странице заголовок «Десять негритят».
Он называется: «Рукопись, которую переслал в Скотленд-Ярд капитан рыболовецкого судна “Эмма Джейн”». В этом втором эпилоге всё, действительно, объясняется вполне разумно и логично, уже без всякой мистики. Оказывается, вся жуткая история, приключившаяся на острове, была подстроена одним из десяти гостей, который, казнив девятерых, и себя казнил, покончив с собой таким образом, чтобы это самоубийство выглядело убийством. Но…
Но, друзья мои, но! Последняя фраза и этого, дополнительного эпилога вновь погружает историю в мистический туман:
«После шторма на остров приплывут люди, но что они найдут здесь – лишь десять трупов и неразрешимую загадку Негритянского острова».
Таков парадокс романа «Десять негритят», лучшего романа Кристи (по ее собственному признанию): мрачная, мистическая атмосфера создана настолько убедительно, а итоговое, пост-финальное объяснение, «разоблачение черной магии», выглядит, напротив, настолько фиктивно, что кажется уже просто лишним. И неправдоподобным – хотя, вроде бы, и призвано было придать всей истории реалистическую окраску.
Поэтому мой вам совет: не дочитывайте «Десять негритят» до конца. Останавливайтесь там, где заканчивается первый – настоящий эпилог. Вычеркивайте последнюю строку. Отриньте «Метод Кузмина – Цветаевой».
Или же, коль скоро вам все-таки хочется дочитать до конца, читайте внимательно, анализируя каждое слово. Задумайтесь: а не служит ли последнее письмо, второй эпилог, частью плана того неведомого судьи-палача, который вершил суд над десятью преступниками, сумевшими избежать земного правосудия? Ведь Агата Кристи, излагая «разгадку» (да, я ставлю тут кавычки), не объяснила нам, откуда взялась рукопись? Подписанная именем судьи Уоргрейва? Как попала она в руки неведомого капитана рыбацкого судна «Эмма Джейн»? Этого мы не знаем, а значит, и не знаем, правдив ли второй эпилог романа. Есть такое понятие в литературе – «ненадежный рассказчик». То есть, рассказчик, словам которого ни читатель, ни автор не могут доверять в полной мере. Второй эпилог рассказан именно «ненадежным рассказчиком». Почему же Кристи дала слово именно ему?
Потому что на самом деле «Десять негритят» – притча о виновности и вине (а это не одно и то же, и напряжение между этими двумя понятиями составляет вибрирующий нерв повествования). А притча не нуждается в том, чтобы мы узнали: кто же их всех убил? Притча не нуждается в Разгадке. И, вычеркивая «последнюю строку, которая приходит первой», мы превращаем детективный роман именно в притчу, глубокую, философскую притчу…
Тут я очнулся, потряс головой и сам себе сказал: «Но ведь это я, читатель, отбросил последнюю строку. Это я, читатель, решил, что она не нужна – после того, как прочел ее. Сама-то Агата Кристи этого не делала. И не собиралась[124]. Так, наверное, нечестно».
Конечно, согласно справедливому правилу, сформулированному венгерским писателем Тибором Кестхейи в книге «Анатомия детектива», всякое решение в детективе фиктивно. И в «Десяти негритятах» перед нами фиктивная развязка. Открыто фиктивная, даже не пытающаяся прикрываться правдоподобием. Тем не менее она есть, и мы, читатели, не вправе убирать ее самовольно. А то ведь можно тогда получить совет: пишите сами. Переходите уже на полное самообслуживание, господа!
Нет, я вовсе не собирался и не собираюсь препарировать классические детективы. Но вот присмотреться к ним – к некоторым из них, – почему бы и нет?
Вот, скажем один из моих любимейших авторов – Фридрих Дюрренматт. Уже в романах «Судья и его палач», «Правосудие», «Подозрение» за внешне традиционной детективной формой скрывается новаторская попытка изменить канон – герой пытается вершить правосудие собственными руками, не только раскрывая преступление и настигая преступника, но и наказывая преступника – смертью. В повести же «Обещание» канон не просто трещит по швам – разбивается с оглушительным то ли грохотом, то ли звоном, так что Дюрренматт даже называет ее «Отходная детективному жанру». Но – так ли это? Справедливо ли такое утверждение? Конечно, последнее дело – спорить с автором по поводу его собственного произведения. Но иногда можно себе позволить и такое. И, кстати, что там, на самом деле, с концовкой, с «последней строкой, которая приходит первой»? Что там с «Методом Кузмина – Цветаевой»?