На этом заканчивается история отношений Янкеля и Тараса Бульбы – а там, вскоре, и жизнь Тараса.
Мне могут возразить: ни о чем таком Николай Васильевич Гоголь не думал и ни о какой еврейской этике не писал, еще чего! Верно. Но точно так же не писал он и о демонической природе жида Янкеля, и о Тарасе как олицетворении разрушительной стихии. Почему же отношения между Тарасом и Янкелем можно объяснить мистическим договором между козаком и демоном, почему бы не попытаться их объяснять всего лишь отношениями между двумя деловыми компаньонами?
И, кстати говоря, так ли уж мы уверены в том, что, дескать, писатель ничего такого не знал и не думал? Вот, например, простенькая, на первый взгляд, сценка, когда Янкель, пытаясь утишить страсти запорожские, говорит:
«– Ясные паны! – произнес жид. – Таких панов еще никогда не видывано. Ей-богу, никогда! Таких добрых, хороших и храбрых не было еще на свете!.. – Голос его замирал и дрожал от страха. – Как можно, чтобы мы думали про запорожцев что-нибудь нехорошее! Те совсем не наши, те, что арендаторствуют на Украйне! Ей-богу, не наши! То совсем не жиды: то черт знает что. То такое, что только поплевать на него, да и бросить!»[192] [Курсив мой. – Д.К.].
«Ну, да, – скажет читатель о словах, выделенных курсивом. – Со страху уж и евреи от евреев открещиваться стали, над тем Гоголь и издевается».
Может, просто так, а может, не просто так.
Как вам, уважаемый читатель, такое суждение?
«…Отвечая Вольтеру, осыпавшему стрелами евреев и иудаизм, Исаак де Пинто говорил: “Господин де Вольтер не может игнорировать ту щепетильность испанских и португальских евреев, которая исключала их смешивание с евреями других стран через браки, альянсы или иным путем; их разрыв с остальными собратьями зашел так далеко, что если в Нидерландах или Англии португальский еврей брал в жены немецкую еврейку, он немедленно утрачивал все свои прерогативы, и его больше не признавали членом их синагоги. Именно благодаря этой здоровой политике они сохранили чистоту нравов и заслужили признание, которое даже в глазах христианских наций отличает их от других евреев”. (Вольтер признал его правоту.)
<…>
В самом деле, «португалец», пожелавший жениться на «германке», оказался бы изгнанным из своей общины или даже преданным анафеме.
В больших синагогах Амстердама и Лондона немецкие евреи должны были размещаться на специальных скамьях, отделенных барьерами. В Венеции португальские евреи изгнали из своего квартала, «старого гетто», немецких и левантийских евреев…»[193]
Зная о таких взаимоотношениях двух крупных еврейских общин, сефардской («португальской») и ашкеназской («германской»), поневоле подумаешь, что и Гоголь знал о той переписке Исаака де Пинто – лидера еврейской общины Бордо – с всеевропейским властителем дум Вольтером. И, опять-таки, невольно приходит в голову, что в уста своего карикатурного Янкеля вложил он, в сущности, иронический парафраз слов уважаемого Пинто: «Те совсем не наши, то совсем не жиды, то черт знает что...»
Но даже если ничего такого он не знал и не думал, – не важно. Мы знаем. Мы думаем. Мы, читатели.
Книга, написанная писателем, и книга, прочитанная читателем, – зачастую разные книги. И не две даже, а три, десять, сто… Кому-то фигура Янкеля вообще кажется второстепенной, не важной – или не очень важной. А вот мне он показался настолько интересным, что я никак не желал расстаться с ним после того, как он, волею автора, расстался с Тарасом.
И подумал я: представим себе…
Рукопись, найденная в генизе[194]
…И подумал я: представим себе, что все, рассказанное в той книге, в повести Николая Васильевича Гоголя «Тарас Бульба», правда. Представим себе, что вовсе это не фантазия писателя, жившего в XIX веке, а самая что ни на есть истина, имевшая место в начале XVII века. Представим себе, что кое-кто из участников тех давних кровавых дел оставил свои воспоминания и что воспоминания эти попали неведомым путем (например, с полуистлевшим содержимым седельной сумки далекого предка, войскового писаря) в руки писателю. И написал он, ни словом не отклоняясь от истины, а только добросовестно пересказывая поразившее его свидетельство.
И подумал я: представим себе, что свидетелей, оставивших свои воспоминания, доверивших грубой бумаге то, что таилось в душе, пройдя через фильтр глаз и ушей, – свидетелей таких, говоря я, было несколько. Представим себе, что второе свидетельство попало в другие руки. Представим себе, что этими другими руками оказались мои. И вот, хотя ни в коем случае не поставлю я себя вровень с гением XIX века, подарившим миру повесть «Тарас Бульба» и украсившим, по словам Горького, казаков-запорожцев, – хочу я предложить вам, моим современникам, свидетельство другое. Скромное, скупое свидетельство одного из тех, о ком говорилось в той повести (той старинной рукописи), кто смотрел на события другими глазами и описал их другими словами – свидетельство еврея Янкеля, Янкла, Яакова, фактора и шинкаря. Не черта – человека.
И подумал я: представим себе, что среди тех ста тысяч манускриптов Каирской генизы – генизы синагоги «Ибн-Эзра», – которые знаменитый гебраист д-р Шломо Шехтер в 1896 году вывез из Египта в Кембридж, находилась и странная рукопись первой половины XVII века, не привлекшая внимания ни его самого, ни его коллег.
Манускрипты эти, как известно, были переданы в дар Кембриджскому университету еврейской общиной Египта. Представим себе, что среди прочих документов этой монументальной коллекции (три тома!), опубликованных спустя более десятилетия после смерти д-ра Шехтера, в 1928 году, затерялась и эта небольшая рукопись, которую так никто и не перевел – руки не дошли, как говорится.
И подумал я: представим себе, что, перелистывая рассеянно страницы этих томов, одного за другим, в одном из них, скажем, во втором, ближе к концу, я случайно наткнулся на словосочетание, которое остановило мое внимание. Вот такое словосочетание: תאראס
.בולבא
Лишь спустя несколько минут я понял бы, что написано было украинское имя и что имя это «Тарас Бульба»!..
И подумал я: представим себе, наконец, что, оправившись от изумления и отложив все дела, я взялся за опубликованную во втором томе рукопись (стр. 308–365, включая комментарии и глоссарий) и попытался ее перевести. Для начала – вступление. Вот что у меня получилось:
«…Записав же все это, отправляю Вам, господин и учитель наш рабби Меир бен Барух. Сам гость мой, Яаков сын, Шломо из Бердичева, не смог написать ничего, ибо владел только лишь кнаанским наречием, не зная ни «лашон кодеш», ни немецкого жаргона. Вы же, как я знаю, кнаанским наречием не владеете. Однако я постарался изложить все, сказанное им, именно так, как он рассказал, снабдив бесхитростный его рассказ лишь некоторыми необходимыми пояснениями».
Тут я должен был бы оторваться от перевода, поскольку удивили бы меня слова «кнаанское наречие». Кнаанское, то есть, ханаанское. Но где Ханаан и гдеИ пришлось бы мне полезть в умные книги, во множестве стоящие в моем книжном шкафу, и узнать из них, какой язык в XVII веке европейские евреи-ашкеназы называли «кнаанским, ханаанским наречием».
И узнал бы я, что в средневековой еврейской географии были две Страны Ханаан – Западная («Эрец Кнаан Маарави») и Восточная («Эрец Кнаан Мизрахи»). Что Западная Эрец Кнаан – Богемия, с Моравией и Словакией, а Восточная Эрец Кнаан – территория Киевской Руси, то есть, нынешняя Украина. Что кнаанским наречием в те давние-давние времена назывался плохо выявленный язык евреев, живших на территории славянских народов, и, судя по тому, что известно сейчас, представлял он собою какой-то диалект восточнославянского (?) языка. Никто толком не знает его, хотя некоторые слова, вошедшие впоследствии в идиш, как полагают, пришли именно из этого наречия, из «кнаанита», – «тато» (отец), «момэ» (мама), «бобэ» (бабушка), «племинник» (племянник) и так далее. А еще – звучащие так знакомо женские имена Черна, Злата, Добра…
История «кнаанских» общин была печальна – особенно общин из Восточной Эрец Кнаан. Значительная их часть постепенно слилась с ашкеназскими пришельцами из Польши (которую никто из мудрецов не включал почему-то в состав «Ханаанских Земель»). Многие погибли от рук казаков и гайдамаков, которые то и дело бунтовали против поляков, а евреев вырезали, считая их главными прислужниками польских магнатов. Окончательно «кнаанские» общины были стерты с лица украинской земли в годы козацкой войны Богдана Хмельницкого. Немногочисленные уцелевшие евреи-«кнааниты» бежали в западную Польшу и там были ассимилированы единоверцами-ашкеназами. Следующее их поколение заговорило на идише, внеся в него скудные остатки родного языка – «кнаанита».
А потом я непременно занялся бы историей каирской синагоги «Ибн-Эзра». И узнал бы, что появилась она еще в 882 году. Что город, в котором она была построена, тогда назывался Фустат и много позже слился с Каиром, почему и называют генизу иногда Каирской генизой, а иногда – генизой синагоги «Ибн-Эзра». Что гениза эта оказалась кладезем уникальной информации – ведь с 882 года, на протяжении почти тысячи лет, в нее отправляли на хранение рукописи, пришедшие в негодность. Ибо, по представлениям евреев, представлениям, которым евреи верны и сегодня, рукопись, в которой начертано имя Бога, не может быть выброшена в мусор и осквернена грязью. Она должна храниться бережно и уважительно и хорониться так же тщательно, как хоронят умершего человека.
Истрепанные, частью стертые, частью поврежденные, документы, хранившиеся в генизе, оказались бесценны для историков. А количество их – обрывков деловых писем, личных записок, фрагментов священных текстов и апокрифов – таково, что по сей день собрание «генизы Ибн-Эзра», Каирской генизы, полностью не расшифровано и не опубликовано. И никто не может с уверенностью предсказать, какие еще открытия возможны в этом беспримерном хранилище древних рукописей. А ведь Каирская гениза не единственная, ведь есть и еще множество! Другое дело, что, к счастью для исследователей, климат Египта, теплый и сухой, позволил сохраниться манускриптам в большей степени, чем сокровищам гениз при синагогах европейских. Увы! Влажный и холодный климат, плюс пожары, плюс погромы и разрушение синагог, плюс искоренение самой памяти о старых еврейских общинах – не способствовали сохранности. Козаки Хмельницкого, например, вырезали из свитков Торы стельки для сапог, а крестоносцы германских земель («Эрец Ашкеназ») предавали еврейские книги огню, считая непонятные значки в них не иначе как сатанинскими письменами.