«Я взял за руку Копырина:
– Отвези меня, отец, в Управление…
– Хорошо, – сказал он, не глядя на меня, и полез в автобус.
<…> – Я с тобой пойду, – сказал Копырин, вылезая со своего сиденья.
– Зачем? – удивился я. – Хотя, если хочешь, пошли…
<…> В вестибюле, как всегда, было многолюдно, сновали озабоченные сотрудники, и только у меня сегодня дел никаких не было. Я пошел к лестнице и увидел на столике у стены портрет Вари. Большая фотография, будто увеличенная с удостоверения.
Варя?
Почему? Почему здесь ее фотография?
Отнялись ноги, вкопанно остановились. И сердце оборвалось.
СЕГОДНЯ ПРИ ИСПОЛНЕНИИ СЛУЖЕБНЫХ ОБЯЗАННОСТЕЙ ПОГИБЛА МЛАДШИЙ СЕРЖАНТ МИЛИЦИИ ВАРВАРА АЛЕКСАНДРОВНА СИНИЧКИНА…
<…>
Варя! Варя! Этого не может быть! Это глупость! Вздор! Небыль! Варя!
<…>
СЕГОДНЯ НОЧЬЮ ПРИ ЗАДЕРЖАНИИ ВООРУЖЕННЫХ ПРЕСТУПНИКОВ ПОГИБ НАШ ТОВАРИЩ – ЗАМЕЧАТЕЛЬНАЯ СОВЕТСКАЯ ДЕВУШКА ВАРЯ СИНИЧКИНА…
…Я слышал ее шепот: «Береги себя», и руки мои были полны ее цветами, которые она поднесла мне в ноябре, в самую страшную ночь моей жизни, уже мертвая. Она ведь умерла, когда ушла от меня во сне на рассвете, и сердце мое тогда рвалось от горя, и я молил ее оставить мне чуточку памяти…
Волосы ее были забраны под берет, и бешено светили ее веселые глаза…»[227] [Курсив везде мой. – Д.К.]
Поразительно, но при всей трагичности этого эпизода участие в нем шофера Копырина опять (теперь уже в последний раз) отсылает нас к «Золотому теленку»:
«…Они не заметили, что машина уже несколько минут стоит на месте, а Козлевич смотрит на них, подкручивая двумя руками свои кондукторские усы. Приведя усы в порядок, Адам Казимирович, кряхтя, сошел на землю, отстегнул дверцу и громогласно сообщил:
– Прошу выходить. Приехали.
<…>
Остап ошеломленно посмотрел перед собой и увидел обыкновенный серенький домик с обыкновеннейшей серенькой вывеской: “Отдел записей актов гражданского состояния”...»[228]
Правда, этот эпизод (с женитьбой Бендера) не вошел в окончательный текст романа. Видимо, и здесь авторы понимали – их герой не может обрести семейный покой.
Последние фразы «Эры милосердия» – как последняя попытка удержать растаявшее прошлое, прошлогодний снег, текущий сквозь пальцы:
«…Я снял телефонную трубку. Долго грел в ладонях ее черное эбонитовое тельце, и гудок в ней звучал просительно и гулко. Медленно повернул диск аппарата до отказа – сначала ноль, потом девятку, – коротко пискнуло в ухе, и звонкий девчачий голос ответил:
– Справочная служба…
Еще короткий миг я молчал – и снова передо мной возникло лицо Вари – и, прикрыв глаза, потому что боль в сердце стала невыносимой, быстро сказал:
– Девушка, разыщите мне телефон родильного дома имени Грауэрмана…»[229]
Роман оканчивается зыбкой, крохотной надеждой, – но это надежда героя. Читатель, до этого уже узнавший о пожилом Шарапове из других книг, узнавший о семье генерала Владимира Ивановича Шарапова, – он-то понимает: ничего не будет. Мальчишку-подкидыша Шарапов не найдет.
Потом, много позже, он женится, в его жизни появятся дочь и зять:
«Он отворил дверь, и я чуть не расхохотался – так непривычен был его вид моему глазу, намозоленному повседневным генеральским мундиром. На нем была пижамная куртка, старые спортивные шаровары, шлепанцы, а поверх всего этого домашнего великолепия был он обвязан очень симпатичным домашним фартучком. И я подумал, что… человеческая природа моего генерала, безусловно, гораздо сильнее проявлялась вот сейчас, в фартуке, или четверть века назад, когда он в ватнике и кирзачах, бритый наголо, внедрился в банду грабителей и убийц “Черная кошка”...
Мы прошли на кухню, небольшую, всю в белом кафеле и цветном пластике польского гарнитура.
– За этим гарнитуром моя старуха ходила год отмечаться, а дочь получила месяц назад квартиру, прихожу к ним – стоит такой же столярный шедевр…»[230]
Но ни в одной книге мы не увидим его семьи – подобно тому, как в сериале «Коломбо» лейтенант часто поминает свою жену, но зритель ее так и не увидит. Потому у читателя-зрителя возникает иллюзия (а возможно, и не иллюзия вовсе), что ни жены Коломбо, ни семьи Шарапова в природе не существует, они придуманы великими сыщиками, это их игра – игра в нормальную жизнь, в жизнь, которой у героя не может быть ни при каких обстоятельствах. И возможно, тот факт, что в романе «Гонки по вертикали» (1974) упоминается жена подполковника Шарапова Варвара, а через два года, в 1976-м, мы узнаем, что Варвара, возлюбленная и невеста старшего лейтенанта Шарапова, погибла вскоре после их знакомства, – указывает на то, что нет у Шарапова никакой семьи. Просто нафантазировал он себе теплый семейный дом с женой Варварой, воскрешенной, живой. И рассказчик Тихонов эту фантазию, эту скорбную игру поддерживает.
О, нет, не просите у меня доказательств. Так кажется мне. Если вы с этим не согласны, если вы понимаете это иначе – так тому и быть. Останемся каждый при своем мнении.
Но – Герой должен быть один. А Сыщик – Герой.
…Роман завершен. Завершен тремя этими утратами, тремя ударами: убийством фронтового друга, гибелью первой любви, исчезновением едва обретенного сына, словом – тремя символами обычной жизни. Тут кстати вспомнить эпизод из повести А. и Б. Стругацких «Стажеры»:
«– Жизнь дает человеку три радости, тезка. Друга, любовь и работу. Каждая из этих радостей отдельно уже стоит многого. Но как редко они собираются вместе!»[231].
Первые две радости у Шарапова отняты. Осталась одна – Работа. Вернее – Миссия. Теперь Шарапов готов к тому, что он – Сыщик, то есть существо не от мира сего, вершитель судеб, безжалостно наказывающий преступников. Нет, не случайно ни в одной книге Вайнеров больше не появляется Жеглов, не случайно Говорухин не смог продолжить фильм (дело вовсе не в смерти Высоцкого): ведь волею всесильного Сергея Лапина, председателя Гостелерадио СССР, финал истории изменили, он стал другим – сентиментальным и неестественным (для жанра): Варя жива, ребенок найден, Шарапов счастлив. Фотография Вари Синичкиной с траурного стенда переместилась в продовольственный склад, чтобы подсказать Шарапову выход из смертельно опасной ситуации, спасти его. Но…
Счастливый человек, имеющий столько привязок к миру сему, не может быть Великим Сыщиком…
«Дело “пестрых”» и «Эра милосердия» волею судьбы (а возможно, по внезапному писательскому наитию, кто знает?) стали вехами, обозначившими начало и конец советского детектива, закольцевали историю жанра, стали альфой и омегой исчезнувшего жанра.
И тем самым обрели совершенно особый смысл. Если бы можно было предположить у братьев Вайнеров дар предвидения, я бы сказал, что они совершенно сознательно взяли сюжет первого советского милицейского детектива и заполнили его иным содержанием, создав на его основе зеркальное (именно зеркальное, не копию, нечто прямо противоположное) отражение – последний советский милицейский детектив.
Для того словно, чтобы замкнуть кольцо жанра, завершить историю советского милицейского детектива, подвести под ней, под этой историей жирную черту – уже навсегда.
Новые песни придумала жизнь.
Придумает жизнь.
Новая жизнь.
МЕТОД ВЕРНА – ЭТЦЕЛЯ
Читатели, рожденные в СССР, хорошо знали, что такое «фига в кармане», что такое «читать между строк», что такое «эзопов язык».
Писатели, рожденные в СССР, так же хорошо владели всеми этими понятиями. Между читателями и писателями существовал негласный союз, неписаный договор: «Мы, писатели, не всегда все рассказываем открытым текстом, но мы верим, что вы, читатели, всё поймете правильно». Это одна из высоких договаривающихся сторон. Другая же: «Мы, читатели, не настаиваем, чтобы вы, писатели, называли вещи своими именами, мы согласны и умеем читать между строк». Фига в кармане играла, в данном случае, роль невидимой, симпатической печати, скреплявшей договор. Заговорщические взаимные подмигивания писателей и читателей напоминали нервный тик.
Долгое время мне казалось, что этот самый «эзопов язык» возник именно в СССР. Я был уверен, что расширение использования иносказаний, необходимых для того, чтобы избежать неприятностей со стороны государства, имевшего дурацкую привычку обижаться на правду обо всем, шло рука об руку с окостенением советского общества.
Нет, конечно, была в русской литературе традиция – в качестве сатиры на общество изображать вымышленные страны: Осип Сенковский отправил своего барона Брамбеуса в ученое путешествие на остров Медвежий; Вильгельм Кюхельбекер повествовал о Земле Безглавцев; Фаддей Булгарин так и вовсе отправил Митрофанушку Простакова на Луну. Но тут речь не шла о сокрытии истинного замысла, напротив: заведомо абсурдные, абстрактные страны и планеты, самая что ни на есть небывальщина – все это не прятало, а обнажало сатирический прием.
Разумеется, чаще всего использовали «эзопов язык» советские фантасты послевоенного поколения. До войны иносказания могли, во-первых, не только не помочь выходу произведения в свет, но и обрушить на автора серьезные репрессии. А во-вторых, писателей еще не выдрессировали, во всяком случае, не всех. Пильняку или Булгакову, Бабелю или Артёму Весёлому не приходило в голову, что отношение свое к современной им советской жизни следует маскировать.
Откровенность на пользу писателям, увы, не пошла.
После войны, после процесса Юлия Даниэля и Андрея Синявского, после гонений на писателей за книги (особенно – за книги, напечатанные в иностранных издательствах), ситуация изменилась окончательно.