На самом деле, никакого хроновизора тут нет, да и не надо. Механизм появления подобного рода пророчеств хорошо описан в книге французского филолога и психоаналитика Пьера Байяра «“Титаник” утонет». Суть его объяснения можно сформулировать следующим образом. Всё зависит от добросовестности писателя и его умения анализировать явления, гипотезы, тенденции развития общества. Американский писатель Морган Робертсон в своем романе «Тщетность, или Гибель “Титана”» описал трагедию «Титаника» за четырнадцать лет до того, как она произошла. Но это не визионерство, просто он добросовестно изучил характеристики новейших океанских лайнеров и выбрал наиболее вероятный тип катастрофы. Отсюда – совпадение деталей вымышленного и реального происшествий.
Точно так же Владлен Бахнов выбрал наиболее вероятную версию преобразования тоталитарного общества – при включении в него институтов частной собственности. И то, что его вымысел совпал с реальностью, – не пророчество, но закономерный результат развития в этом направлении. А то, что направление он выбрал правильно и точно, говорит, разумеется, о высоких интеллектуальных способностях писателя.
Но меня опять-таки заинтересовали детали, оказавшиеся вне сферы действия «Метода Верна – Этцеля». Повесть Бахнова состоит не только из намеков разной степени социальной остроты. Это произведение базируется на приключенческой интриге и динамичном сюжете. А сюжет таков. Диктатор – в книге его называют Попечитель Дино Динами – приказывает создать кибернетического двойника, который будет его заменять в разных церемониях и особенно во время семейных ссор. Ученые создают такого двойника, но в итоге один из двух главных приближенных Попечителя устраивает дворцовый переворот, заменяя диктатора точной его копией, которой, как он считает, легче управлять.
Этого приближенного зовут Урарий.
А теперь небольшой исторический экскурс. Одним из самых известных еврейских деятелей позднего Средневековья был великий пражский мудрец и ученый Иегуда-Лев бен Бецалель, знаменитый Пражский рабби, легендарный создатель Голема. И было у него несколько прозвищ. Называли его «Высокий рабби», называли его аббревиатурой МААРАЛ – «Море вэ-рабэйну Лев» («Наш учитель и наставник Лев») и, наконец, – Гур-Арье («Львенок»).
Откуда взялось последнее прозвище? У евреев существовала давняя традиция – именовать уважаемых раввинов по самым значительным их трудам. Вот так и появилось у МААРАЛа прозвище «Гур-Арье» – после того, как он написал фундаментальный богословский труд с таким названием.
Под этим же прозвищем р. Иегуда-Лев бен Бецалель стал героем множества фольклорных историй, которые сформировались вокруг монументальной фигуры духовного лидера, подвижника, ученого и мудреца. В этих легендах мудрый Гур-Арье воскрешает покойников, прорицает будущее, превращает свинец в золото (для императора Рудольфа II) и, конечно же, создает и оживляет Голема – великана, взявшего под защиту еврейский квартал Праги. Оживший Голем послушен воле своего создателя, но однажды он вышел из подчинения, начал крушить все на своем пути, и Гур-Арье спешно превратил его в сухую глину.
Внуки прославленного раввина взяли одно из прозвищ своего деда в качестве семейного прозвища. Затем прозвище Гур-Арье превратилось в фамилию. В ходе еврейских миграций некоторые потомки пражского рабби оказались далеко от Праги – кто в Венгрии, кто в Германии, кто в Польше, а затем и в Российской империи. В разных странах это прозвище за несколько веков модифицировалось – где-то в Гурарье, где-то в Гурарий, Гурарьев и так далее.
Трудно представить себе, что фантастический Урарий у Бахнова появился не как однозначное указание на реального Гурария. Тем более что Урарий-то в повести как раз занимается искусственным существом – кибером-двойником диктатора (Попечителя Дино Динами), который в один прекрасный день, не выдержав интеллектуальной нагрузки, сходит с ума. Правда, ни Урарий (карикатура на пражского мудреца), ни прочие персонажи не смогли вернуть кибера в его первичное состояние (сухую глину – ну, или разобранные запчасти). Тут уже Урария заменил молодой ученый Котангенс, разбив киберу голову тяжелой настольной лампой. Что делать – каков век, таковы и заклинания.
Это был весьма смелый шаг – ввести в советскую сатирическую повесть, в качестве основы сюжета, старинную еврейскую легенду о мудром раввине и его непослушном создании.
Повесть Владлена Бахнова «Как погасло Солнце» стала, на мой взгляд, не единственным, но самым ярким случаем применения «Метода Верна – Этцеля». Мне кажется, пример этот доставил бы французскому фантасту, автору метода, изрядное удовольствие. Ведь, судя по «Таинственному острову», Жюль Верн и сам был не прочь поиздеваться над цензорами. Даже когда этими цензорами выступали близкие ему люди.
«Tempora mutantur et nos mutamur in illis, – сказал некогда, по слухам, римский поэт Овидий. – Времена меняются, и мы меняемся с ними». Впрочем, скорее всего опальный поэт ничего такого не говорил, а фраза, похоже, родилась в XVI веке. Но в данном случае это неважно.
Миновало без малого полтораста лет с появления «Метода Верна – Этцеля», миновало четверть века со времени исчезновения с политической карты того государства, в котором этот метод более или менее успешно использовался деятелями культуры, и кому сегодня может прийти в голову применить его вновь? И зачем? Был капитан Немо польским революционером или индийским принцем – кому ныне может прийти в голову маскировать одно другим? Польский аристократ, бунтовавший против Российской империи, сегодня точно такая же экзотика, как сын раджи, восставший против колонизаторов-англичан.
Но… «Таинственный остров», на мой взгляд, уступает «Двадцати тысячам лье под водой», поскольку в «Двадцати тысячах лье» не раскрывается тайна личности Немо, капитана «Наутилуса». То, что Жюль Верн отказался менять национальную принадлежность своего героя, но согласился на компромисс и избавился от любых указаний на этническую идентичность капитана Немо, придало фигуре свободолюбивого гения особый характер. Правда, позже парадоксальным образом высветилось сходство между Немо (безусловно, положительным героем) и главным отрицательным героем позднего романа «Флаг Родины», инженером Серкё. Серкё даже внешне чем-то напоминает Немо:
«…У него черная борода и волосы с проседью, тонкое насмешливое лицо, живые умные глаза…»[268]
Инженер Серкё, если можно так выразиться, половинка Немо – инженерная половинка. А «командирская половинка» – второй персонаж «Флага Родины», подводный пират Кер Каррадже, он же граф д’Артигас. Прошло тридцать лет (или шестьдесят) со времени появления «Наутилуса», – и пираты занялись своим привычным делом, уже без оглядки на свободолюбие и справедливость.
Но это так, к слову. Если же вернуться к «методу Верна – Этцеля», можно сказать, что и произведения советских писателей, последовательно использовавших его, сегодня тоже читаются по-другому. Политические намеки, те самые «фиги в кармане», которые превращали научную фантастику в скрыто-диссидентскую, оппозиционную литературу, стали всего лишь особенностями образной системы жанра или творческого метода отдельных писателей. Зато неожиданную, не замеченную ранее глубину обретают редкие, но тем более ценные библейские аллюзии в их творчестве, которые изначально тоже присутствовали как иносказания, мелочи, вброшенные «просто так»…
Сейчас, мне кажется, малоинтересны хитро закамуфлированные намеки на всесильные и жестокие спецслужбы, на идеологический партийный контроль. Куда интереснее вечные, вневременные проблемы, повернутые неожиданной стороной – как в повести «За миллиард лет до конца света» Аркадия и Бориса Стругацких.
Малоинтересны остроты и шутки в адрес советских порядков – и все интереснее история взаимоотношений человека-творца и его искусственного двойника в повести Владлена Бахнова, тайна, со времен пражского Голема будоражащая наше воображение.
И что мне, как читателю, за дело до канувшего в Лету (вслед за советским социализмом) «муравьиного лжесоциализма» Мао Цзэ-дуна, этой «красной селедки» из романа Ефремова? Куда интереснее почитать о контакте внешне не отличимых человечеств, далеко разошедшихся в вопросах морали, задуматься о том, неизбежен ли этический прогресс, задуматься о путях и перепутьях развития нашего человечества.
«Фиги в кармане», даже не «фиги», а «фигушки», «фигочки», казавшиеся менее важными, чем критика системы, сегодня вышли на передний план и, перестав быть намеками, перестав быть подмигиваниями, серьезно заслонили политическую и социальную заостренность, оппозиционность этих (и многих других) книг, написанных в советское время. Они стали теперь метафорами, яркими и неожиданными, частью образной системы. Эта система уже не столько скрывает (скрывать нечего!), сколько, напротив, раскрывает и заостряет не политические (кого, кроме историков, могут интересовать политические беды и социальные конфликты прошлого?!), но общечеловеческие проблемы, которые не исчезают и не могут исчезнуть с исчезновением социально-политических противоречий.
«Tempora mutantur, et ideae nostrae cum illis mutantur, – как сказал бы автор выше приведенного афоризма, живи он сегодня. – Времена меняются, и наши представления меняются с ними».
ЗАБРОШЕННЫЙ ЗÁМОК СОЛЯРИС[269]
«В течение всего унылого, темного, глухого осеннего дня, когда тучи нависали гнетуще низко, я в одиночестве ехал верхом по удивительно безрадостной местности и, когда сумерки начали сгущаться, наконец обнаружил в поле моего зрения Дом Ашеров. Не знаю отчего, но при первом взгляде на здание я ощутил невыносимую подавленность. Я говорю “невыносимую”, ибо она никак не смягчалась полуприятным из-за своей поэтичности впечатлением, производимым даже самыми угрюмыми образами природы, исполненными запустения или страха»