В случае «Соляриса» символом такого «гласа народного» выступает доктор Снаут. От него Крис («благородный приезжий») узнаёт о загадочной смерти «прежнего владельца» (Гибаряна). Из его же уклончивых слов Крис узнаёт о том, что «в замке» (на станции) происходит что-то неладное, «сверхъестественное» («гости», которых как будто присылает Солярис).
Развитие сюжета, в сущности, не отличается, в общих чертах, от развития сюжета в готической прозе. Тайна самоубийства прежнего обитателя Гибаряна, загадочная природа «гостей» (в сущности, призраков), непонятная цель всемогущей силы, то ли испытывающей обитателей «замка», то ли искушающей их… Призрак давно умершей, трагически покончившей с собой жены главного героя, призрак, в который Крис влюбляется вновь…
Все это в той или иной форме появлялось на страницах готических романов – за пару веков до романа Лема. Типичная ситуация: странник приезжает в старый замок, пользующийся дурной славой. Почти сразу узнает о каких-то загадочных явлениях, имеющих здесь место, о странном самоубийстве своего знакомого, поселившегося в замке ранее.
Чудаковатые обитатели замка ведут себя подозрительно. Странник видит призрак темнокожей женщины, а ночью к нему приходит его покойная жена. Типичная, можно сказать, классическая история из «черного романа ужасов», готического романа, мистического романа. Да, космическая станция – не замок. Но она столь же пустынна, запущена, уныла:
«В местах, где обычно катились тележки подъемников ракет, пластик протерся до самой стали.
Вдруг компрессоры замолкли, и стало тихо. Я беспомощно огляделся, ожидая кого-нибудь, но никто не появлялся. Только неоновая стрелка светилась, указывая на бесшумно скользящий эскалатор… Эскалатор заканчивался у круглой площадки. Здесь царил еще больший беспорядок. Под кучей жестяных банок растеклась маслянистая лужа. В воздухе стоял неприятный резкий запах. В разные стороны тянулись следы, четко отпечатавшиеся в липкой жидкости. Между жестяными банками валялись рулоны белых телеграфных лент – вероятно, их вымели из кабин, – клочки бумаги, мусор… В единственном обзорном иллюминаторе горело затянутое туманом небо. Внизу, бесшумно перекатываясь, чернели гребни волн. В стенах множество открытых шкафчиков с инструментами, книгами, немытыми стаканами, пыльными термосами. На грязном полу стояло пять или шесть шагающих столиков, между ними несколько надувных кресел, потерявших всякую форму – воздух из них был частично выпущен…»[280]
Только и отличия – место расположения «замка». Вместо Карпат, Пиренеев или Альп – далекий космос, столь же чуждый и холодный, как ледяное молчание горных вершин «старой готики».
«Замок часто изображается как место столкновения двух миров – реального и фантастического, поэтому, попадая сюда, герой должен быть готов к самым неожиданным встречам. Здесь обитают привидения, портреты говорят и сходят с полотен, некоторые комнаты всегда закрыты, потому что по ночам там происходит нечто ужасное. В большинстве готических романов замок располагается в горах либо окружен густым темным лесом, скрывающим его местонахождение. Этой главной функции и соответствует облик здания: как правило, это старая полуразрушенная постройка мрачного вида с галереей старинных семейных портретов, длинными темными коридорами, анфиладами пустых комнат, подземельем, из которого доносятся стоны таинственных узников, и башней»[281].
Именно таков в романе Станислава Лема научно-фантастический «замок» – станция «Солярис», – вращающийся по орбите вокруг планеты Солярис – зловещей, загадочной, мрачной:
«Сквозь незаслоненный иллюминатор падали первые лучи красного солнца. Река пурпурного огня пересекала гладь Океана, и я заметил, что до сих пор безжизненная поверхность его постепенно мутнеет. Она уже не была черной, побелела, словно ее окутала легкая дымка; на самом деле дымка была довольно плотной. То там, то сям возникало волнение, потом неопределенное движение охватило все видимое пространство. Черную поверхность закрыли пленки, светлорозовые на гребнях волн и жемчужно-коричневые во впадинах. Сначала игра красок создавала из этого странного океанского покрова длинные ряды застывших волн, потом все смешалось, весь Океан покрылся пеной, огромные лоскутья пены поднимались вверх и под Станцией, и вокруг нее. Со всех сторон одновременно взвивались в рыжее, пустое небо перепончатокрылые пенные облака, не похожие на обычные тучи. Края их надувались, как воздушные шары. Одни, на фоне низко пылавшего над горизонтом солнечного диска, казались угольночерными, другие, в зависимости от того, под каким углом освещали их лучи восхода, вспыхивали рыжими, вишневыми, малиновыми отблесками. Казалось, Океан шелушится, кровавые хлопья то открывали черную поверхность, то заслоняли ее новым налетом затвердевшей пены»[282].
В. Э. Вацуро, в своей статье «Н.М. Карамзин. Остров Борнгольм» пишет – о характерном для готической прозы пейзаже:
«…Отметим характерную деталь: замок появляется при вечернем освещении, причем поздним вечером… в преддверии ночных ужасов… Подобная семантика вечернего пейзажа прямо раскрывается в “Удольфских тайнах”: замок, освещаемый заходящим солнцем, представляет “предмет величественный и знаменующий злополучие”. “Свет нечувствительно начал уменьшаться и разливал на стенах только пурпурный свет, который, мало-помалу пропадая, оставил горы, замок и все окружающие предметы в глубочайшей мрачности”…»[283]
Самое удивительное, но и самое точное объяснение визуального (и не только) образа океана Солярис дала Мария Галина в статье «Солярис. Вид сверху»:
«…Человек, глядящий в окуляр микроскопа на предметное стекло, произвольно летит над странным, подсвеченным серебристым светом внеземным ландшафтом, видимым словно сверху, в иллюминатор.
Лем был врачом и наверняка работал с гистологическими стеклами, приближая и удаляя лежащий в поле объект…
Явный, вызывающий биологизм организма-океана (слизь, кровавый цвет, отслаивающиеся хлопья) еще не все. Вид на Солярис – вид на тканевой препарат в микроскоп…»[284]
Кровавый океан…
Нет, конечно, не океан крови, а всего лишь кусочек ткани или капля крови, плазма, тканевой срез под микроскопом. И тем не менее отчего-то вспоминается ироническое замечание Мефистофеля:
«Кровь, надо знать, совсем особый сок»[285].
Страхи Солярис
Ночью к Крису Кельвину, психологу, прибывшему на станцию «Солярис» разобраться со странными событиями, происходящими здесь, является его умершая жена Хэри. Не просто умершая, а покончившая с собой – по вине самого Криса. Во всяком случае, он винит себя в ее смерти.
И вновь память услужливо подбрасывает цитату – уже из русской готики:
«…Сбираясь лечь, Руневский бросил еще взгляд на портрет, столь живо напоминавший ему черты, врезанные в его сердце.
Вот, – подумал он, – картина, которая по всем законам фантастического мира должна ночью оживиться и повесть меня в какое-нибудь подземелье, чтобы показать мне неотпетые свои кости!”»[286]
С этого момента, с этого эпизода книга Лема не может восприниматься иначе, чем готический роман в новых «галактических» одеждах. Как же еще? К «благородному путнику», уже знающему о каких-то пугающих странностях в «заброшенном замке», о таинственной смерти «предыдущего хозяина», – приходит призрак умершей жены. Классический сюжет старых романов. Классическая атмосфера – атмосфера страха. Ужаса…
После выхода на экраны американской экранизации «Соляриса» (режиссер Стивен Содерберг, 2002) критики много говорили и писали о двух экранизациях – его и, конечно же, Андрея Тарковского; я же сразу вспомнил третью. Вернее, первую по хронологии – черно-белую телевизионную экранизацию, появившуюся в 1968 году (режиссер Борис Ниренбург). Я тогда только-только прочитал роман Станислава Лема, изданный в «Библиотеке фантастики и путешествий» (выходил такой пятитомник с уникальной подборкой – в качестве приложения к журналу «Сельская молодежь»). Наверное, поэтому запомнил и экранизацию. Вернее сказать, инсценировку, потому что черно-белый «Солярис» был скорее телеспектаклем, чем телефильмом. Криса играл Василий Лановой, Снаута – Владимир Этуш, Сарториуса – Виктор Зозулин, Хэри – Антонина Пилюс. Актеры добросовестно произносили лемовский текст; вообще – по качеству переноса книги на экран эта экранизация-инсценировка наиболее точна. Но спектакль запомнился не этим.
Примерно тогда же, в 1960-х – начале 1970-х годов, телевидение показало еще несколько инсценировок детективных и фантастических произведений, в том числе «Портрет Дориана Грея»[287] по роману Оскара Уайльда, «Сто первый»[288] по рассказу Алексея Коробицына, «Соучастие в убийстве»[289] по одноименному роману Джуды Уотена, «31 отдел»[290] по роману Пера Вале «Гибель 31 отдела»... У всех этих телеспектаклей была одна общая черта – окутывающая всё действие атмосфера страха. Причем страха, природа которого имела специфически «советский», если можно так выразиться, оттенок, – то был страх перед вездесущим Соглядатаем, страх перед масками, которые тебе кажутся лицами, но истинные лица – как раз под масками или магическими портретами,