Лоус Эверетт открыл блокнот на новой странице.
Видимо, почувствовав ее взгляд, он с веселым нетерпением приподнял брови, как бы говоря: «Вот он я, порази меня».
Ей определенно не стоило принимать его вызов. Зрители собрались не ради разговора о политике. Публику надо было развлечь.
Эди запрокинула голову еще сильнее и снова приготовилась изображать Жанну д’Арк. И вдруг перед глазами промелькнуло лицо Лоры де Форс – такое же, как сегодня днем, когда ее слова летели над собиравшейся толпой. Она не просила о переменах – она их требовала.
В зале кто-то откашлялся. Зашуршали по обивке юбки. Эди стояла на сцене уже почти минуту. Давно пора было подать голос.
Так почему не шевелились губы?
Она сделала еще один глубокий вдох – на этот раз закрыв глаза.
Потом открыла их снова.
Она не могла. Просто не могла. Не способна была стоять на этой сцене – именно сегодня – и вещать зрителям о красоте самопожертвования. Как будто женщины годятся только на это.
Ее взгляд снова упал на сидящего в зале Лоуса. Среди первого ряда только его лицо не выражало скуки. Напротив, он выглядел предельно сосредоточенным. Его глаза смотрели на нее так пристально, что она содрогнулась.
Сегодня он пытался выудить у нее признание, что лекция о фермерских женах основана на ее собственных мыслях. Признаться в этом она не могла – потеряла бы место в труппе. Зато могла сделать кое-что еще.
Снова запрокинув голову, Эди глубоко, шумно, судорожно глотнула воздуха. Содрогнулась всем телом и распрямилась. Опустив голову, всмотрелась в толпу. Потом заговорила – негромко, спокойно и весомо, как имела право говорить, только изображая мужчину.
– Мое имя Бенджамин Франклин.
Шепотки в зрительном зале затихли, две сотни пар глаз уставились на Эди, и она ощутила прилив сил.
– Я побывал на той стороне и сегодня пришел оттуда, чтобы говорить с вами о жестокой несправедливости, процветающей на этой земле. Я специально вернулся из страны духов, дабы открыть вам глаза на то, как законы нашей великой страны ущемляют женщин в браке.
По залу прошел уже иной шумок: сотни зрителей неловко заерзали в креслах.
Но Эди украдкой взглянула лишь на одного. Кудрявого зрителя из первого ряда. Юношу, который, подавшись вперед, занес ручку над страницей блокнота и вздернул уголки губ в улыбке.
– Я расскажу вам, – продолжала Эди все с той же безудержной уверенностью, – об ужасах, пережитых добрыми богобоязненными женщинами. У них из рук бесчестно вырывали детей, их кровью и потом заработанные сбережения забирали мужья, чтобы тут же проиграть в притонах. Я расскажу вам, что по всей нашей стране законы не просто закрывают на это глаза, но прямо дают мужьям такое право. Сегодня я открою вам истину. Как может открыть ее только дух.
8
Вайолет на сцене походила на видение.
Эди, остатки представления прятавшаяся от мистера Хадла в гримерке Лилиан, смотрела из-за кулис. Одним глазом она следила за сестрой, а другим выглядывала седовласого директора труппы, который, едва до нее доберется, не станет стесняться в выражениях по поводу выбора темы лекции.
Эди до сих пор не слишком понимала, что на нее тогда нашло. Как она позволила Лоусу Эверетту спровоцировать ее одним лишь взглядом? Как открыто пошла против воли мистера Хадла? Рискнула всем, ради чего они с Вайолет столько трудились, пойдя на поводу у собственного эгоистичного каприза? Так могла сделать сестра, но не она. И пусть Эди надеялась, что мистер Хадл не станет за такое выгонять их из труппы, ей все равно придется демонстрировать чудеса лизоблюдства, чтобы загладить вину. Ведь он их проводник к Мэри Саттон – вернее, к премии Мэри Саттон, если им удастся сегодня заполучить частный сеанс, – и трудно было придумать более неподходящее время, чтобы его разозлить.
Вайолет будет ей до смерти это припоминать.
По крайней мере сестра сегодня держалась хорошо. Просто великолепно. Вайолет перешла уже ко второму постановочному сеансу за вечер, и зрители готовы были есть у нее из рук. Когда она подберется к третьему – и действительно откроет Завесу смерти, – в зале уверуют все скептики до единого, включая (хотелось бы надеяться) богатенькую Мэри Саттон.
Вайолет как раз играла свою самую излюбленную роль – давно утраченной любимой. На сей раз эта самая любимая умерла молодой, и они с пожилым джентльменом, сидящим на сцене, не успели сыграть свадьбу. Безутешный, он всю жизнь оставался холост. Но теперь, на склоне лет, наконец пожелал сочетаться браком.
Все это, как шептались за кулисами, ищейки мистера Хадла разнюхали довольно легко, ведь джентльмен привел будущую невесту с собой в театр. Городские сплетники, тоже пришедшие на представление, только об этом и судачили.
– Милый, – тихим дрожащим голосом произнесла Вайолет, закрыв глаза и высоко задрав подбородок. – Думаешь, не этого я ждала? Не смотрела на тебя сверху в надежде, что ты наконец сыщешь любовь в подлунном мире?
Пожилой джентльмен, покачав головой, поднес к глазам платок. Его плечи задрожали: хрупкое тело сотрясали беззвучные рыдания.
– Иди же, – сказала Вайолет с такой силой, что спираль лавандового дыма развеялась с ее выдохом, – обрети в жизни ту любовь, какую можешь.
Пожилой мужчина на сцене рыдал уже не таясь: все потуги сохранить лицо развеялись вместе с дымом.
– Знай, что в моем сердце есть место вам обоим. – Вайолет позволила последним словам на одно биение сердца повиснуть в воздухе. Потом судорожно глотнула побольше воздуха, распахнула глаза и уже обычным мелодичным голосом объявила: – Дух отбыл!
Зрители дружно удовлетворенно выдохнули, а пожилой мужчина, потянувшись через круглый стол, взял руки Вайолет в свои и сердечно пожал; мокрые глаза и сияющее лицо свидетельствовали о его благодарности.
Потом, пока стюард в красной ливрее провожал мужчину на его место, поднялся обычный гвалт и гомон. Толпа взволнованно шепталась, гадая, кого позовут на сцену следующим. Эди воспользовалась паузой, чтобы чуть высунуться из-за кулис, надеясь отыскать в зале Мэри Саттон.
Свет газовых фонарей, направленный прямо на сцену, не давал разглядеть большую часть зала, но в середине третьего ряда Эди заметила старушку мисс Крокер. Сеанс с котом милой дамы, может статься, и был немного смешон, но, едва увидев, кому та что-то взволнованно шепчет на ухо, Эди решила, что оно того определенно стоило.
Рядом с мисс Крокер сидела Мэри Саттон собственной персоной. Эди тут же узнала ее по описанию мистера Хадла. Лет сорока пяти, одетая богато и по последней моде, с едва припудренной бледной кожей и русыми волосами, собранными кверху в элегантные локоны.
На вид ее было ни за что не отличить от типичной светской львицы, и все же Эди знала: в Мэри Саттон не было ничего типичного. В докторе Мэри Саттон, если точнее. Она была первой женщиной-врачом, официально нанятой окружной больницей Сакраменто, и в день ее выхода на работу уволилась четверть врачей-мужчин – если верить сведениям, собранным подручными мистера Хадла. А обычно они бывали достоверны.
Эди в который раз задалась вопросом, с кем же такая женщина столь отчаянно стремится связаться. Хотя ищейки мистера Хадла предоставили подробный отчет о впечатляющих достижениях Мэри Саттон на медицинской стезе, по части бывших мужей, любовников или партнеров они вернулись ни с чем. Ее пожилые родители были по-прежнему живы и здоровы. Ни братьев, ни сестер – усопших или еще нет – у нее не было.
Эди кинула взгляд на Вайолет – та как раз готовилась поджечь новое блюдце лаванды, – а потом снова принялась рассматривать Мэри Саттон. В отличие от сидящей рядом старушки мисс Крокер, она следила за выступлением без волнения и предвкушения. Ей, кажется, было… скучно.
Но Эди не переживала. Возможно, пока госпожа доктор и не заглотила наживку, но следующая часть программы наверняка все изменит.
Вайолет тем временем зажгла траву и зажмурилась. Толпа затихла.
Для зрителя Вайолет вызывала духов абсолютно так же, как раньше, когда играла. Только Эди понимала, что теперь сестра всматривается в духов, пребывающих в Завесе неподалеку, и выбирает, кого пригласить пройти.
Несколько секунд безмолвия – и, открыв глаза, Вайолет проговорила:
– Маргарет? Есть здесь сегодня Маргарет Браун?
По толпе пронесся шорох: зрители выворачивали шеи, силясь высмотреть счастливицу, пока на ее лице еще заметно удивление. И поскольку это был последний призыв духов за вечер, немалая часть публики – те, кого Провидение не наделило именем Маргарет Браун, – не скрывала разочарования.
Всего лишь несколько мгновений спустя посреди зала поднялась женщина и быстро прошла по проходу. Молодой стюард в красной ливрее дождался ее у подножия ступеней и помог взойти на сцену.
Дама была одета во все черное. На глаза ее спадала чернильная кружевная вуаль, а державшая ее шляпка несколько сезонов как вышла из моды. Даже из-за кулис Эди было видно не скрытую вуалью землистую кожу. Нездорово бледную, как будто женщина давно уже не выходила на солнце.
Стюард осторожно усадил ее на стул с прямой спинкой напротив Вайолет и растворился за кулисами.
Вайолет вновь подала голос:
– Маргарет Браун. С вами хотят поговорить.
Женщина – Маргарет Браун – ничего не ответила. Только убрала с лица черную вуаль и уставилась на Вайолет с хрупкой, отчаянной надеждой. Сестры видели такие взгляды уже много раз.
Вайолет кивнула, отвечая на молчаливую мольбу женщины. Потом снова зажмурилась и запрокинула голову.
Эди ощутила, как открылась Завеса. В ней появился крошечный аккуратный надрыв – как раз такой ширины, чтобы наружу скользнул один-единственный дух.
– Мамочка.
Губы Вайолет шевелились, но слова произносила не она.
На зрительный зал опустилась особая тишина. Вот поэтому Вайолет приберегала настоящего духа напоследок. Ее манера речи неуловимо изменилась. Вокруг нее замерцало что-то странное и чуждое, воздух зазвенел – такое не подделаешь.