Вайолет извернулась, лихорадочно пытаясь встретиться взглядом с Эди.
Они видели тело Руби.
Вслед за этим осознанием тут же пришло другое. Неужели Лилиан с Адой тоже арестовали?
– Мэм, я должен еще раз принести извинения, – говорил детектив Мэри, – что мы вот так ворвались к вам домой. Управляющий их так называемой труппы вовсе не горел желанием сообщать ваш адрес, но нам нужно было срочно поймать этих преступниц, пока они не ускользнули.
– Что вы, детектив, я прекрасно все понимаю. И меня восхищает ваша преданность закону. Искренне восхищает. – Теперь в голосе Мэри слышалось какое-то лицедейство. Она говорила совсем не как радушная женщина с пытливым умом, которая их встречала. – Но, если позволите, отмечу, – продолжила она, – что мне представился случай понаблюдать за этими молодыми женщинами. Я сама врач и твердо убеждена, что обе больны острой формой медиомании и не способны…
– Нет! – выкрикнула Эди.
– …в полной мере нести ответственность за свои деяния. Таким образом, как специалист я рекомендовала бы доставить их в городской приют умалишенных, где у меня будет возможность лично заняться их лечением.
Эди рванулась вперед, не обращая внимания на врезающееся в руки железо, но полицейский ее удержал.
– Не смейте! Не…
– Если желаете, – произнесла Мэри, заглушая крики Эди, – я могла бы успокоить их перед дорогой. Как вы можете видеть, из-за болезни они становятся несколько… бешеными.
Тут Мэри наконец взглянула на Эди. И с вызовом подняла брови.
И Эди вдруг поняла, откуда эта женщина знала ее мать. И почему была в курсе подробностей ее смерти.
Мэри Саттон и была ее последней клиенткой.
Этот сеанс и кругленькая сумма в награду – все это было ловушкой. Зачем-то – Эди пока не понимала зачем – Мэри Саттон хотела найти медиумов с теми же талантами, что у матери. А Эди радостно попалась в расставленные сети.
Вайолет закричала, вырывая ее из раздумий. Сестру волокли вон из комнаты.
– Эди!
– Вай! – позвала она в ответ. – Вайолет, я…
Мэри Саттон шагнула вперед, загораживая удаляющийся силуэт Вайолет. Она оцарапала Эди взглядом с ног до головы. В ее серых глазах горел фанатичный огонь.
– Эдит, я так рада, что тебя нашла! Нас с тобой ждут великие дела.
Взгляд Эди метнулся на стоящего за Мэри детектива. Он должен был услышать это странное замечание. И, конечно, настоит на том, чтобы не отдавать Эди и Вайолет на милость Мэри Саттон, пока их дело не рассмотрит судья.
Но детектив Барни сказал вовсе не это. Напротив, он почтительно склонил перед Мэри голову:
– Мэм, на этом я вас покину. Как всегда, рад был встрече.
Полицейский, державший Эди за скованные руки, толкнул ее вперед, закряхтев от натуги. Она не удержалась на ногах, и он позволил ей упасть на колени. Потом снова вздернул на ноги, и левое плечо пронзила острая боль.
«Как всегда, рад был встрече».
Мэри уже проделывала это раньше. С другими женщинами. Другими медиумами.
С Руби.
С Нелл Дойл.
А что стало с беднягами с Белден-плейс? Их арестовали за непристойное поведение полицейские с другого участка, и больше их никто не видел.
– Везучая ты девчонка, – ощерился полицейский, стоящий у нее за спиной. – Такая славная почтенная дама захотела спасти твою смазливую шейку.
«Везучая».
Это слово крутилось у Эди в голове, когда ее спустили с крыльца дома Мэри Саттон.
«Везучая».
Вайолет была уже в полицейском фургоне, когда туда грубо швырнули Эди; руки сестры, как и ее собственные, по-прежнему сковывали наручники.
«Везучая».
Деревянные двери оставили нараспашку, позволяя прохожим любоваться двумя скорчившимися внутри молодыми женщинами.
Молодыми женщинами, которые только собирались с этого дня зажить полной жизнью.
Когда полицейские вернулись, неся по стакану обещанного Мэри Саттон снотворного, Вайолет изо всех сил брыкалась и сжимала зубы, так что половина препарата стекла по ее щеке.
Но Эди, понимая, что все уже потеряно, сама запрокинула голову и открыла рот. Жидкость, потекшая в горло, была кислой, но она заставила себя проглотить все до капли. И когда за ней явилась тьма, Эди безропотно позволила ей себя поглотить.
29
Очнулась Эди в клетке.
Она лежала на тонком как бумага матрасе, одетая в застиранную белую ночную рубашку в застарелых желтых пятнах, а кисет с травами, который она всегда держала в кармане, куда-то пропал. Но ей не требовалось садиться и осматриваться, чтобы понять, где она. В подвале приюта для умалишенных Сакраменто.
Сквозь дымку – остатки действия снотворного – пробилась еще одна мысль.
Вайолет!
Вайолет тоже где-то здесь.
Эди села так резко, что стукнулась макушкой о потолок железной клетки, в которую была заключена кровать, и эхо звона пошло гулять по закоулкам подвала. Сморщившись от боли, она взглянула направо – на соседней койке кто-то лежал, так близко, что железные прутья одиночных клеток почти соприкасались.
В подвале было темно. Несколько газовых светильников, висевших на стенах, были приглушены и источали тусклый синий свет. Но на столе неподалеку стояла одна-единственная керосиновая лампа, и в ее свете Эди разглядела сквозь прутья силуэт Вайолет. Та лежала, свернувшись калачиком, спиной к Эди, одетая почти в точно такую же ночную рубашку.
Встав на четвереньки, Эди наклонилась к сестре.
– Вайолет! – Она осмеливалась только шептать.
Вайолет перевернулась на другой бок, и свет упал на ее лицо и красные, опухшие от слез глаза.
Вся дерзость, которую она проявляла в фургоне полиции, исчезла. Теперь она выглядела смирившейся. Потерянной. Эди было больно на нее смотреть.
«Эдит, нас с тобой ждут великие дела», – вспомнились Эди прощальные слова Мэри Саттон. Теперь она понимала их яснее – прежде слишком свежо было потрясение от предательства.
«Нас с тобой».
Про Вайолет ни слова. Ни слова про сестру Эди, которая не умела проходить в смерть.
Внезапно Эди осознала, что нужно делать.
Запустив руку в волосы, она достала одну из множества шпилек, которыми Вайолет закрепила ей прическу к сеансу. Быстрыми движениями она разогнула шпильку и скрутила пальцами один кончик, как вчера делал Лоус.
Круглые зазоры между сплетенными прутьями были всего сантиметра три шириной, но Эди удалось пропихнуть туда два пальца, зажав импровизированную отмычку между большим и указательным.
Теперь бы только просунуть кончик в замок…
– Вай, – заговорила она, пытаясь вывернуть пальцы под неестественным углом, – я сейчас попытаюсь вскрыть замки. Если у меня получится, беги. Слева от нас есть коридор, но он выводит к двери, которую запирают снаружи. Так что тебе нужен тот выход, что справа. Не знаю точно, куда он идет, но, думаю, это лучший…
– В каком смысле «тебе нужен»? Если ты вскроешь замки, пойдем вместе!
Эди покачала головой.
– Вай, ей нужна только я. Не понимаю почему, но, если ты сбежишь прежде, чем она… думаю, ты сможешь вырваться. Нужно только…
– Ты хочешь, чтобы я тебя тут бросила? Это и есть твой план?
Шпилька выскользнула из рук, тихо звякнув о пол подвала. Эди ударила свободной рукой по прутьям.
– Да! Боже, Вайолет, да! Ты не поняла? Если бы не я, нас бы вообще сюда не бросили! Когда я прошла в Завесу, Мэри Саттон оказалась там вместе со мной!
– Но как…
– Ее дух мерцал. Вспыхивал и гас. – Эди выдрала из прически другую шпильку, разогнула и скрутила кончик. – Думаю, перед сеансом она пила таллий. Но ей нужно было, чтобы мы открыли Завесу. И, Вай, она знает про мать. Мне кажется… Мне кажется, она и была той последней клиенткой. Думаю, она искала меня или кого-то вроде меня. Награда с самого начала была ловушкой. А я завела нас в нее.
– Эди, я…
Но Вайолет прервал скрип открывающейся двери. Потом по цементному полу застучали и заскрипели колеса. К ним приближались тяжелые шаги нескольких пар ног – они раздавались громче и громче, пока во тьме у круга света не соткалась темная фигура.
Потом на свет ступил мужчина.
Он был облачен в черный костюм, а на шее его красовалась белая колоратка священника. Едва его взгляд упал на сестер, запертых в клетках, как темные глаза сощурились. Эди забилась на самый дальний край кровати. У Вайолет вырвалось хныканье.
Вторая фигура вышла из тени, на ее горле сверкнул ярко-лиловый бриллиант.
– Ну что же вы, девочки, – произнесла Мэри Саттон. – Разве так надо приветствовать отца?
Эди уставилась на стоящего перед ней человека.
На отца.
На того, кто однажды пообещал ей, что его Бог будет всегда хранить ее. Кто научил ее выступать перед толпой, пусть и не собирался давать ей такую возможность. Она пыталась сопоставить этого человека с тем, который теперь смотрел на собственных дочерей с одним только ледяным презрением.
Из клетки Вайолет снова раздалось хныканье. А потом другой звук. Тихое шипение.
Оторвав взгляд от отца, Эди взглянула на сестру. Вайолет, побледнев, широко раскрыла глаза и что-то шептала. Одно и то же слово раз за разом.
«Глаза».
«Его глаза».
Голова Эди мотнулась обратно, и она впервые рассмотрела отца как следует. Вчера она слышала его голос, но не видела лица – за год оно осунулось, щеки впали и обвисли. Строгий черный костюм и белая колоратка не могли скрыть, как свободно его кожа свисает с костей. Даже в тусклом свете ламп Эди различила, как блестит пот у него на лбу и верхней губе. Какие глубокие тени залегли под глазами.
Под темно-карими глазами.
Такого не могло быть.
Ведь у отца были голубые.
– Ты! – вырвался у Эди рев. Вместо ответа подвал заполнил низкий мужской смех, и лицо отца – нет, не отца – искривилось в ухмылке.
А потом ухмылка пропала, и он как будто помимо воли дернул головой. Глаза его сверкнули, и на миг – самое большее на секунду – из карих они сделались чернильно-черными.
Не успела Эди понять, что именно увидела, как обзор ей загородили двое мужчин-санитаров, катившие мимо ее клетки больничную кровать на колесиках. На кровати лежал мужчина средних лет с сальными лохматыми волосами. Глаза его были закрыты, а тело – накрыто грязной белой простыней.