— Может быть. Мы не узнаем этого, пока не получим результаты вскрытия.
— Как это типично! — Поппи испустила страстный вопль. — Папа так тяжело трудился, обеспечивая всех. Он, наверное, так переживал, и у него не было никого-никого, чтобы хоть немного ему посочувствовать.
— Поппи, — в голосе Ричарда звучало предостережение. — Мы еще ничего не знаем.
Она одернула складку на черной юбке и более спокойно сказала:
— Сейчас мы все говорим то, что на самом деле не имели ввиду. Извини. Я не хотела. — Она подошла к деревянному буфету и провела пальцами по его полке. — Он любил его, правда? И ему нравились эти голубые и белые дверцы, расписанные розами. Я была с ним, когда он его покупал.
— Да, я знаю.
Ричард ловко протиснулся между нами.
— Еще раз хочу сказать, Минти, если тебе понадобится хоть какая-то помощь, только скажи нам. — От него исходило сияние молодости и благополучия. Его кожа, блестящие ботинки, огой ремень несли на себе отпечаток благотворного влияния денег и органической пищи.
Теперь Поппи обратила свое внимание на задний двор.
— Здесь плохо без мамы, — пробормотала она. — Все запущено.
— Минти слишком занята, — сказал Роджер.
Если бы мужчин можно было выстроить в ряд в порядке убывания добропорядочности и сдержанности, Ричард стоял бы во главе.
— Сад совсем заброшен. — Поппи прикрыла глаза от утреннего солнца, пробивавшегося сквозь ветви сирени. — Сердце у папы болело, и он не мог заниматься садом, и у него, конечно, не было никакой помощи.
Парадная дверь распахнулась с грохотом, послышалось шипящее наставление:
— Воспитанные люди так себя не ведут, — и Пейдж протиснулась в кухню, держа за руку Лару и придерживая второй рукой младенца в слинге. — Минти, я пришла, как только смогла. — Она отпустила Лару, ребенок оказался между нами, когда Пейдж прижалась своим лицом к моему. — Что я могу сказать? — Ее здоровое тело словно излучало волны здравого смысла, я никого не была так рада видеть, как ее. — Я воспользовалась своим ключом, чтобы войти. — Она еще держала его в руке. — Но у тебя гости, я могу уйти.
Дорогая Пейдж, ты была нужна мне больше всех.
— Вы помните Пейдж, — я представила ее Ричарду и Поппи. — Она только что родила ребенка. А это Лара.
Лара была одета в голубое платье и шерстяной кардиган. Она смотрела загадочно и серьезно. Ребенок сопел. Пейдж погладила его по голове:
— Ш-ш, Чарли, — пробормотала она. — Я так сожалею о твоем отце, — сказала она Поппи. — Он был хорошим человеком, нам будет его не хватать.
— Он был замечательным, правда? — Воскликнула Поппи.
Неподдельное горе в ее голосе заставило всех вздрогнуть. Ричард обнял ее.
— Наверное, нам пора идти, — сказал он.
Поппи проигнорировала его.
— Минти, мы должны спросить у тебя кое-что, — она бросила взгляд на Пейдж, — но это личное. Семейные дела. Надо решить один вопрос.
Пейдж поняла намек.
— Лара, дорогая, пойдем посмотрим игрушки Лукаса и Феликса. — Она подняла бровь и посмотрела на меня. Ее взгляд означал: «Зови, если понадобится подкрепление», и исчезла.
— Пойдем, Лара, — мы услышали, как она говорит из соседней комнаты.
Поппи сделала глубокий вдох.
— О том, где будет похоронен папа. Я… мы твердо убеждены, что это должен быть Алтрингхэм, где он родился. Он так говорил маме. Спроси ее.
Это была чужая территория и требование Поппи выбивало почву у меня из-под ног.
— Он прожил в Лондоне большую часть своей жизни, Поппи. А вы подумали о мальчиках? Они захотят прийти к нему, я должна оставить им такую возможность.
— Но ты же не хочешь, чтобы он лежал на мрачном городском кладбище. Среди этой грязи и шума. Я знаю, что он жил здесь, но теперь он принадлежит той земле, где родился. Так все делают. Там красивое тихое кладбище, все спокойно и мирно.
— Нет, — сказала я. — Нет. Он должен быть рядом с мальчиками.
Поппи шагнула ко мне.
— Пожалуйста, Минти. Я прошу тебя. Я знаю, мы часто расходимся во мнениях, но сейчас мы должны быть едины. — Она всплеснула руками и произнесла слова, которые, вероятно, были для нее решающим аргументом. — Это поможет маме. — Ее грудь бурно вздымалась, но кухня была заполнена холодом и печалью.
Я услышала движение у себя за спиной, Пейдж вернулась на кухню. Она сняла слинг, ребенок лежал у нее на плече на муслиновом платке.
— Ничего, если Лара поиграет с…? — Она не закончила. — Я не могла не слышать вас, и понимаю, что вмешиваюсь не в свое дело, но не кажется ли вам, что Минти имеет право на свою точку зрения? Это важно для Феликса и Лукаса.
— Пожалуйста, — голос Поппи срывался. — Я не хочу быть грубой с вами. Прошу не мешать.
— Дети хотят, чтобы он был здесь, — упрямо повторила я. — Я хочу, чтобы он был здесь, в Лондоне.
Зрачки Поппи так расширились, что я подумала, сейчас она упадет в обморок.
— Ты никогда не думала ни о ком, кроме себя.
Ребенок вскрикнул, Пейдж проигнорировала его и ринулась в бой за меня:
— Как жена Натана, Минти имеет право решать, где он будет похоронен. Я уверена, когда вы обдумаете это, вы согласитесь. — Это был спокойный разумный голос, которым она вела переговоры в дни, когда управляла целой командой финансистов…
Я полностью сосредоточилась на том, чтобы не заплакать. Я лучше умерла бы, чем обнаружила свою вину и стыд. И слабость.
Черная юбка Поппи закрутилась вокруг ее ног, когда она повернулась к Ричарду:
— Это бесполезно.
Через голову своей жены Ричард послал мне взгляд, давая понять, что он сам разберется с Поппи.
— Ричард, — сказала я, — я понимаю, как ей сейчас тяжело.
— Неудивительно, — медленно сказала Поппи, — что сердце папы не выдержало. Это ты его довела.
— Это возмутительно, — сказала Пейдж.
— Я забуду, что ты сказала, Поппи. — Я добавила, обращаясь к Ричарду. — Но вы должны уйти.
Они оставили после себя пустоту и горечь, высказав все, что думали. Пейдж прижала ребенка к груди и сделала несколько оборотов вокруг себя. «Вальс помогает после эпизиотомии, Минти». Потом она заварила еще один чайник чая. Она обхватила кружку пальцами и поцеловала меня. Я смотрела на ребенка, его крошечное личико, с еще не до конца разгладившимися морщинками.
— Помнишь, что я говорила про положение второй жены? Вот наглядный пример.
— Нет, — сказала Пейдж. — Все совсем не так.
Она со стоном села и выпрямила спину.
— Извини, что я вмешалась. Я тебе все звонила и звонила, Минти. А ты не отвечала.
Я потерла лицо пальцами.
— Было так много звонков. Я уже не справлялась с ними.
— Поэтому я пришла помочь.
— Это хорошо, Пейдж.
— Как ты себя чувствуешь?
— У меня муж умер.
— Это не так уж плохо, — вырвалось у нее. — Ох, извини. Непростительно так говорить.
Вот так я и сидела на кухне, раскачиваясь в истерическом смехе отнепростительной шутки Пейдж. Чарли срыгнул струйку молока, и она вытерла ему рот.
— Выставляю моего мужа на торги, — сказала она. — Есть предложения?
Доставили копию отчета о вскрытии тела. Сидя за кухонным столом, я расшифровывала его слово за словом, продираясь сквозь медицинскую терминологию, описывающую состояние мозга, легких, сердца Натана.
Егог мозг был великолепен. Я могла бы сказать это. Любой дурак (включая Роджера) понимал это. Нервные импульсы этого мозга молниеносно и безошибочно передавали свои сообщения от синапса к синапсу. Одним их этих сообщений было: «Я должен обеспечивать семью». Другим: «Позвольте мне работать».
Легкие Натана? Для человека в его возрасте в отличном состоянии.
Артерии? Они были ахиллесовой пятой Натана, если можно так выразиться. Сколько раз я видела его тело? Сотни раз. Он был человеком, который прекрасно выглядел для своего возраста (штамп, сильно отличающийся по значению, когда речь заходила не о женщинах, а о мужчинах). Он отлично выглядел в своей старой виней рубашке дома или на пляже, с волосами, взлохмаченными ветром. В своем любимом сером костюме он выглядел энергичным и решительным. Тем не менее, так случилось, что под кожей и мускулами этого прекрасного тела пролегали артерии и вены, таившие в себе предательские сгустки.
Однако, размышляя над отчетом, я ясно видела, что мы сами становимся виновниками своей смерти. Мозг и легкие Натана принадлежали успешному и честному человеку. Но осадок его тайной скорби сгустился в его артериях и убил его.
Я оставила отчет на кухонном столе, открыла дверь и вышла на яркий свет.
Это началось весной. В начале нашего романа, во время одной из встреч в моей квартире во время обеденного перерыва Натан подарил мне валентинку. Она была большой, с вульгарным сердцем из красного атласа в центре — своеобразная ирония. Внутри он написал: «Весной все мысли обращаются к любви…». «Любовь, — мечтательно произнес он, подперев голову локтем. — Я хотел бы описать это чувство влюбленного мужчины». Другой рукой он легко провел вверх и вниз по моему плечу. «Я забыл, как оно совершенно».
Пора было возвращаться в офис «Вистемакс», там назревал очередной производственный кризис. Пока я незаконно целовала ее мужа, Роуз перехватывала бутерброд за своим столом.
— Прости меня, — палец Натана замер у меня на груди. — Я немного заржавел в этом отношении.
— Конечно, — теперь, когда мы закончили с сексом, мне нетерпелось вернуться в офис, чтобы посмотреть, что происходит.
Он откинулся на подушку.
— Ты спасла меня, Минти. Вернула мне чувство цели.
— Ты когда-нибудь говорил нечто подобное Роуз?
Он слегка поморщился:
— Тебе легко говорить, ты не была замужем.
— Попробуй сделать это хоть раз.
— Эти слова будут похоронены под ежедневной рутиной. Он поднял руку и начал загибать пальцы: Счета. Поездки на работу и с работы. Бесконечные разговоры о детях. О хозяйстве.
Я обиделась за Роуз. Это было моим долгом, по крайней мере.
— Она родила тебе детей, ведет домашнее хозяйство, согревает твою постель и наверняка сортирует твои носки. Делает все, чтобы твоя жизнь была комфортной.