В кабинете генерала днем и ночью горит электричество. У генерала под стеклами пенсне слезятся уставшие глаза. Совещание близится к концу.
— …И авиация не смогла установить координаты этого орудия, — закончил доклад начальник разведки.
— Звукометрической разведкой пробовали?
— Расстояние для звукометристов слишком далекое, товарищ генерал. Дешифровка звукометрических данных дает слишком приблизительный район. Это где-то около Бахчисарая.
— Немедленно свяжитесь с партизанами.
— Партизанская рация не выходит на связь, товарищ генерал.
Строго блеснули стекла пенсне:
— А это уж ваша задача. На то вы и начальник разведки. Кстати, пока вы не наладите регулярной связи с партизанами, ценные данные будут залеживаться по ту сторону фронта. — Генерал помолчал и добавил: — Срочно пошлите с особым заданием опытного разведчика… Ну, хотя бы Кожухаря, если он успел отдохнуть. Придайте ему радиста.
Оставшись один, генерал крепко потер воспаленные глаза. Он недосыпал вот уже полгода, — с начала войны.
На окраине города, в конце извилистой улицы, в глубине двора стоял двухэтажный особняк. От улицы он был отгорожен высоким каменным забором. Со двора особняка и днем и ночью доносился шум работающего движка. Здесь размещался пункт связи с партизанскими отрядами и разведгруппами, действующими в тылу врага.
Близился рассвет. У особняка остановилась машина. Из нее вышел начальник разведки.
— Кожухаря ко мне, — коротко бросил он рапортовавшему дежурному.
…Над развернутой на столе картой склонились двое.
— Пойдете морским охотником. Место высадки здесь — у Голубого залива, — острие карандаша начальника разведки отметило точку побережья недалеко от Алупки.
— С вами пойдет радист Андрей, вы его знаете.
Кожухарь утвердительно кивнул головой.
— Партизаны все время меняют место расположения, — продолжал начальник разведки, — как их найти, вам укажут на явочной квартире в Алупке. Запомните: Алупка, Горная, три. Братья Гавырины.
— Горная, три. Братья Гавырины, — повторил Кожухарь.
Начальник разведки встал.
— И вот что еще, Николай! От того, как быстро будет обнаружено орудие, зависит много человеческих жизней. Запомни и это.
— Знаю, — коротко ответил Кожухарь, поднимаясь. Его тонкие губы были плотно сжаты, в очертаниях подбородка чувствовалась твердость. Прямо на собеседника был устремлен уверенный, жесткий, словно берущий на прицел, прищур глаз.
«Да, генерал прав, такое задание под силу только Кожухарю», — подумал начальник разведки, всматриваясь в суровое обветренное лицо разведчика.
Уже много раз ходил Николай Кожухарь в тылы противника. Он считался старым, опытным разведчиком, у него учились. Старым? Кто мог теперь угадать, сколько ему лет? Полгода назад было двадцать два. А сейчас? За тридцать?..
Как может измениться человек за полгода войны! Был Кожухарь добродушным, веселым парнем, — стал суровым и молчаливым. Такая уж у него профессия — молчаливая. Иной раз неделями бродишь по немецким тылам, не раскрывая рта. Отвыкнешь улыбаться и разговаривать.
Катер-охотник удачно избежал встречи с вражескими судами, блокировавшими Севастополь, и затерялся в открытом море.
Палуба дрожит от работы мощных моторов. Кожухарь и радист Андрей стоят у ходового мостика. Они смотрят, как вдоль борта проносятся пенистые волны, рассеченные форштевнем идущего катера, и думают каждый о своем.
На корме группа моряков готовит к спуску небольшую шлюпку.
Из рубки вышел штурман и поднялся на ходовой мостик.
— Идем в четырех милях мористей берега. Через пять минут будем на траверзе цели, — доложил он командиру.
К берегу морской охотник подходил на одном приглушенном моторе. На крымской земле — ни огонька. Молчат темные горы. Попрятались звезды. На месте, где полагается быть луне, сквозь густые лохмотья туч тускло просачивается белесое пятно. Холодно плещется черная вода.
План таков: примерно в полумиле от берега Кожухарь и Андрей на небольшой шлюпке вдвоем покидают катер. Добравшись до берега, они топят тузик и уходят. Охотник ждет двадцать минут. Если высадка прошла удачно, Кожухарь не дает никаких сигналов.
Ветер был прижимной, и шлюпка, проваливаясь, шла к берегу.
Берег приближался молчаливый, темный, загадочный. Стал слышен шум прибоя. Вдруг справа, где-то вверху блеснула ослепительно яркая точка. Через мгновенье луч прожектора с горы Кошки осветил кромку берега.
Андрей бросил грести, и сейчас же удар волны чуть не перевернул шлюпку.
— Греби! Что же ты? — рванулся к нему Кожухарь. Но Андрей уже опомнился и навалился на весла.
Луч прожектора, описывая дугу, подбирался к шлюпке. Еще секунда, и он накроет ее. Но в это время с охотника ударили по прожектору из крупнокалиберного пулемета длинной очередью трассирующих пуль. Луч рывком перебросился к катеру.
Охотник взревел моторами и заметался, отвлекая прожектористов от шлюпки.
Разведчики не заметили, как очутились в полосе прибоя. Подхваченная накатом, шлюпка ринулась вперед и, разламываясь, с треском вклинилась между камнями. Удар был настолько силен, что Кожухаря и Андрея выбросило в воду.
Кто бывал на Южном берегу Крыма, тот никогда не забудет солнечную, утопающую в зелени Алупку, с ее знаменитыми парками и дворцами. И что-то чудовищное, невероятное было в том, что сюда пришел враг!
На аллеях парков — отпечатки кованых немецких сапог. Над Воронцовским дворцом — флаг со свастикой. На дорогах указатели, написанные на чужом языке. В повседневной речи горожан новые непривычные слова: «оккупация», «гестапо», «расстрел», «голод».
«Новый порядок» пытался выжать у людей все человеческое, оставлял только рабскую покорность. Но люди помнили не только о гестапо, расстрелах и голоде, они говорили о сражающемся Севастополе, о Москве, о фронте, о партизанах.
…Еще когда враг был на подступах к Крыму, Александр Гавырин одним из первых пришел в райком комсомола. Он просил зачислить его в партизанский отряд.
Теперь с новым чувством смотрел Александр на покрытые лесом горы, на громаду Ай-Петри, у подножия которой приютилась Алупка. Эти горы станут партизанской твердыней, домом партизан, а значит, и его, Александра, домом.
В тот год снег в горах лег раньше обычного. В начале ноября вершины гор уже стояли белые, усыпанные снежными сугробами. Они сливались с тусклым небом, затянутым рваными, холодными облаками.
Сестренка Лина, которая оставалась хозяйкой в семье, собрала белье. Брат ей ничего не говорил, но она обо всем догадывалась. Ведь не маленькая — недавно исполнилось шестнадцать лет.
Старший брат Владимир ходил мрачнее тучи. В прошлом отличный спортсмен, он несколько лет тому назад стал инвалидом. Вот Саша уходит защищать Родину, как когда-то защищал ее отец, старый коммунист, партизанивший в годы гражданской войны на Дальнем востоке, а он прикован к своим костылям…
Какая от него польза?
Через несколько дней все было готово к уходу в лес. Лина сказала:
— Саша, я хочу положить тебе еще пару шерстяных носков…
Брат как-то странно посмотрел на нее:
— Не надо.
Она горячилась и доказывала, что наступает зима, но Александр повторил:
— Не надо. Я остаюсь. Остаюсь с вами в Алупке.
— Как это? — растерялась сестра. А Владимир, побледнев от гнева, спросил:
— Отсиживаться собираешься?
— Лина, закрой дверь. А теперь успокойтесь и помолчите, — голос Александра звучал непривычно сурово — Мы будем бороться здесь.
У сестренки блеснули глаза.
— Ты это сам решил? — все еще недоверчиво спросил Володя.
— Нет. Так мне приказали.
На ночных пустынных улицах Алупки гулял порывистый ветер. С гор мела поземка. Тонкая пелена снега, как марля, покрывала деревья, улицы, дома, и Кожухарю казалось, что город одет в саван.
Горная, 3. Вот он, этот домик в глубине двора Вокруг тихо. Кожухарь осторожно постучал в окно. Откинулась занавеска.
— Вам кого? — спросил девичий голос.
— Здесь живет фельдшер Куприянов?
— Зайдите. Он переехал, но вам скажут его адрес.
Щелкнул засов. Кожухарь вошел в дом. Он смертельно устал и замерз.
— Братья Гавырины? — спросил он.
— Да, — ответил юноша, встретивший его в дверях. — Я Александр. Это брат Владимир, а это сестра Лина. Знакомьтесь.
Кожухарь протянул руку.
— Кожухарь. Я из Севастополя от Викентия…
Он сделал паузу, выжидающе глядя на братьев.
— От Викентия Прохоровича, — спокойно добавил Александр. Кожухарь кивнул головой.
— Да! Все правильно!.. Сегодня мне нужна ваша помощь… При высадке на берег случилось несчастье: мой товарищ повредил ногу, его надо где-то укрыть.
По режущим гребням скал, по обледенелому плитняку карабкается человек в изодранном комбинезоне. Ноги его скользят, окровавленные пальцы срываются с острых камней. Автомат цепляется за колючий кустарник. Камни то и дело вырываются из-под ног, и завоеванные нечеловеческим трудом метры приходится штурмовать снова и снова. Но Кожухарь упрямо ползет вперед.
К полудню он выбрался на высокогорную яйлу. Там его подстерегал ветер, морозный и неистовый. Перед Кожухарем открылась пустынная заснеженная равнина. Он пригнулся, — так было легче преодолевать порывы ветра, — и медленно зашагал по снежной целине. Навстречу неслись низкие тучи, постепенно окутывая яйлу. Надвигался буран, и Кожухарь спешил, насколько можно было спешить, по колено увязая в снегу.
Обойдя глубокую расщелину, он внезапно бросился в снег. Прямо на него шли трое людей. Крутила поземка; очертания фигур были размыты, невозможно было различить одежду. Кожухарь сорвал с плеча автомат и в то же мгновение услышал:
— Бросай оружие! Живо!
Он обернулся. В трех шагах позади него стоял человек в кожанке с автоматом на изготовку. Вероятнее всего он вышел из той расщелины, которую Кожухарь только что обогнул.
— Бросай оружие, тебе говорят!
Кожухарь неторопливо поднялся и переложил автомат в левую руку стволом к земле. Условный знак поняли: человек в кожанке и те трое тоже опустили автоматы.