озраста благополучно миновала Raudal и убежала al monte, чтобы вернуться к своим.
Рассказ об этом смелом поступке был главной местной новостью. Впрочем, печаль Серепе длилась недолго. Он родился среди христиан, совершил путешествие к крепости на Риу-Негру, знал кастильский язык и язык маку, а потому считал себя выше своих соплеменников. Как тут не забыть девушку, родившуюся в лесу?
31 мая мы прошли пороги Гуаибо и Гарсита. Острова посреди реки сверкали чудеснейшей зеленью. От зимних дождей развились цветочные влагалища у пальмы Vadgiai, листья которой поднимаются прямо к небу. Не устаешь любоваться видом этих мест, где деревья и скалы придают ландшафту тот величественный и суровый характер, каким нас восхищает задний план картин Тициана и Пуссена.
Незадолго до заката солнца мы высадились на восточном берегу Ориноко в Пуэрто-де-ла-Эспедисьон. Мы это сделали, чтобы посетить пещеру Атаруипе, которая, по-видимому, является местом погребения всего вымершего племени. Я попытаюсь описать эту пещеру, широко известную среди индейцев.
С трудом и не без некоторого риска вы взбираетесь по совершенно голой, отвесной гранитной скале. Было бы почти невозможно устоять на этой гладкой и круто наклоненной поверхности, если бы большие невыветрившиеся кристаллы полевого шпата не выступали из горной породы и не служили бы точкой опоры.
Едва мы достигли вершины горы, нас охватило удивление при виде необыкновенного зрелища, какое представляла собой окружающая местность. Архипелаг поросших пальмами островов заполнял русло пенящейся реки. К западу, на левом берегу Ориноко, тянулись саванны Меты и Касанаре. Они казались морем зелени, туманный горизонт которого был освещен лучами заходящего солнца.
Дневное светило, подобно огненному шару повисшее над равниной, изолированная вершина Унианы, казавшаяся более высокой, так как туман обволакивал ее и смягчал контуры, – все способствовало еще большей грандиозности этого величественного зрелища.
Внизу, под нами, нашему взору открывалась глубокая, со всех сторон закрытая долина. Хищные птицы и козодои поодиночке летали в этом недоступном цирке. Мы с удовольствием следили за их движущимися тенями, которые медленно скользили по склонам скалы.
Узкий гребень привел нас к соседней горе с округлой вершиной, усеянной огромными гранитными глыбами идеально шарообразной формы, имеющими в диаметре свыше 40–50 футов; кажется, что они касаются земли всего несколькими точками, и можно предполагать, что при малейшем землетрясении они скатятся в пропасть.
Я не помню, чтобы мне приходилось где-нибудь видеть подобное явление среди выветрившихся гранитных пород. Если бы шары лежали на другой горной породе, как это имеет место с глыбами на Юре, то можно было предположить, что они округлены под действием воды или выброшены силой какого-то упругого флюида; однако их местонахождение на вершине холма, также состоящего из гранита, заставляет считать более вероятным, что они обязаны своим происхождением постепенному выветриванию горной породы.
Самая дальняя часть долины покрыта густым лесом. Там, в тенистом и заброшенном месте, на склоне крутой горы, зияет пещера Атаруипе. Это скорее, не пещера, а выступ скалы, в котором вода вымыла обширное углубление, когда в эпоху древних переворотов на нашей планете она достигла такой высоты.
В этой гробнице всего вымершего племени мы за небольшой промежуток времени насчитали около 600 хорошо сохранившихся скелетов, расположенных так правильно, что было бы трудно ошибиться в их количестве. Каждый скелет лежал в чем-то вроде корзины, сделанной из пальмовых черешков. Корзины, называемые индейцами мапирес, имеют форму четырехугольного мешка.
Их размер соответствует возрасту покойников; есть даже корзины для мертворожденных детей. Виденные нами корзины были длиной от 10 дюймов до 3 футов 4 дюймов. Все скелеты согнуты пополам и совершенно целые; не было ни одного, у которого недоставало бы ребра или фаланги пальца.
Применялись три способа их обработки: одни отбеливали на воздухе и солнце, другие красили в красный цвет с помощью оното, добываемого из Bixa Orellana L., третьи, подобно настоящим мумиям, смазывали ароматными смолами и заворачивали в листья геликонии и банана.
Индейцы рассказывали нам, что свежий труп кладут в сырую землю, чтобы мясо постепенно сгнило. По прошествии нескольких месяцев трупы выкапывают и острыми камнями счищают оставшееся на костях мясо. Некоторые гвианские племена еще и теперь придерживаются этого обычая. Рядом с мапирес, или корзинами, попадаются сосуды из полуобожженной глины; они содержат, вероятно, кости членов одной семьи.
Самые большие из сосудов, или погребальных урн, были высотой в 3 фута и длиной в 4 фута 3 дюйма. Они зеленовато-серого цвета и овальной, довольно приятной для глаза формы. Их ручки сделаны в виде крокодилов или змей, края украшены меандрами, лабиринтами и настоящим греческим орнаментом из прямых, различно сочетающихся линий.
Такие рисунки встречаются во всех климатических поясах у народов, самых далеких друг от друга, как в смысле территории, занимаемой ими на земном шаре, так и в смысле достигнутого уровня цивилизации. Жители маленькой миссии Майпурес еще и теперь покрывают такими узорами самую обыкновенную глиняную посуду; ими украшены щиты таитян, рыболовные принадлежности эскимосов, стены мексиканского дворца в Митле и вазы великой Греции.
Повсюду правильное чередование одних и тех же форм ласкает взгляд, как ритмичное чередование звуков приятно для слуха. Сходство, обусловленное сокровенной сущностью наших ощущений, естественными наклонностями нашего разума, не может пролить свет на родство и древние связи народов.
Нам не удалось составить себе ясное представление о том, к какой эпохе относятся мапирес и разрисованные сосуды, находящиеся в погребальной пещере Атаруипе. Большинство из них, по-видимому, лежало там не больше столетия; следует, однако, полагать, что, защищенные от всякой сырости, не подвергаясь воздействию колебаний температуры, эти предметы сохранились бы так же прекрасно и в том случае, если бы они относились к гораздо более далекой эпохе.
У индейцев гуаибо распространено предание о том, что воинственные атуре, преследуемые карибами, спаслись на скалах, которые возвышаются среди больших порогов. Там это племя, некогда столь многочисленное, постепенно вымерло, а вместе с ними исчез и его язык.
Последние семьи атуре существовали еще в 1767 году, во времена миссионера Джили; когда мы путешествовали по Ориноко, в Майпурес показывали – и это обстоятельство достойно быть отмеченным – старого попугая, о котором жители говорили, что «нельзя понять произносимые им слова, так как он разговаривает на языке атуре».
К величайшему неудовольствию наших проводников, мы открыли несколько мапирес, чтобы внимательно изучить форму черепов. Они обладали характерными признаками американской расы; только два или три приближались к черепам кавказской расы.
Выше мы указывали, что посреди Порогов в самых недоступных местах находят иногда обитые железом ящики, наполненные европейскими орудиями, остатками одежды и мелкими стеклянными изделиями. Эти вещи, подавшие повод к самым нелепым слухам о сокровищах, спрятанных иезуитами, принадлежали, вероятно, португальским купцам, проникшим в здешние дикие места.
Можем ли мы предположить также, что черепа людей европейской расы, смешанные со скелетами индейцев и столь же заботливо сохраняемые, были останками каких-то португальских путешественников, умерших от болезни или убитых в сражении? Отвращение, которое индейцы питают ко всему чужеземному, делает такое предположение маловероятным.
Может быть, беглые метисы из миссий на Мете и на Апуре обосновались около порогов, женившись на женщинах племени атуре. Смешанные браки встречаются иногда в этой стране, хотя и реже, нежели в Канаде и во всей Северной Америке, где охотники европейского происхождения смешиваются с дикарями, усваивают их обычаи и приобретают подчас большое политическое влияние.
Мы взяли в пещере Атаруипе несколько черепов, скелет ребенка 6–7 лет и скелеты двух взрослых мужчин племени атуре. Все эти кости, частью выкрашенные в красный цвет, а частью смазанные ароматными смолами, лежали в корзинах (мапирес, или canastos)[288], описанных нами выше.
Они составили почти полный груз одного мула; и так как мы знали о суеверном отвращении индейцев к трупам, после того как они их похоронят, мы распорядились тщательно завернуть canastos в новые циновки. К несчастью для нас, проницательность индейцев и их исключительно тонкое обоняние сделали эти предосторожности бесполезными.
Когда мы останавливались в миссиях карибов среди Llanos, между Ангостурой и Нуэва-Барселоной, повсюду индейцы толпились вокруг наших мулов и восхищались обезьянами, купленными нами на Ориноко. Но едва эти люди дотрагивались до наших грузов, как сразу же возвещали о близкой гибели вьючного животного, «которое везет на себе смерть».
Напрасно мы говорили, что они ошибаются в своих предположениях и в корзинах лежат кости крокодилов и ламантинов; они упорно твердили, что ощущают запах смолы, покрывающей скелеты, и «что то были их старые родственники». Приходилось прибегать к авторитету монахов, чтобы преодолеть отвращение индейцев и раздобывать сменных мулов.
Один из черепов, взятых нами в пещере Атаруипе, был изображен в прекрасном труде о разновидностях человеческого рода, который опубликовал мой бывший учитель Блюменбах. Что касается скелетов индейцев, то они вместе со значительной частью наших коллекций погибли при кораблекрушении у берегов Африки, стоившем жизни нашему другу и спутнику, Fray Хуану Гонсалесу, молодому монаху францисканского ордена.
В молчании мы удалились из пещеры Атаруипе. Была одна из тех тихих и ясных ночей, которые столь часты в жарком поясе. Звезды сияли мягким планетарным светом. На горизонте, как бы освещенном туманностями Южного полушария, их мерцание было едва заметно. Бесчисленное множество насекомых наполняло воздух красноватым светом.