Покрытая буйной растительностью земля сверкала живыми движущимися огоньками, словно звезды небесного свода спустились в саванну. Покидая пещеру, мы несколько раз останавливались, чтобы полюбоваться красотой необыкновенного ландшафта. Пахучая ваниль и гирлянды Bignonia L. украшали вход в нее; над нами на вершине холма, шелестя, покачивались стволы пальм.
Мы спустились к реке и направились к миссии, куда прибыли довольно поздно ночью. Наше воображение было потрясено всем только что виденным. В стране, где человеческое общество пытаются рассматривать как некий новый институт, живее интересуешься тем, что напоминает о прошлом.
Эти воспоминания, правда, относятся к недавнему времени; но во всем, что является памятником старины, древность понятие относительное, и мы часто путаем древность с неясностью и загадочностью. Египтяне считали исторические воспоминания греков совсем недавними. Если бы китайцы, или, как они сами предпочитают называть себя, жители Поднебесной империи, могли вступить в общение с жрецами Гелиополиса, они посмеялись бы над претензиями египтян на древность.
Не менее разительные контрасты наблюдаются на севере Европы и Азии, в Новом Свете, повсюду, где человеческий род не сохранил памяти о том, каким он был в глубокую старину. На плоскогорье Анауак самое древнее историческое событие, переселение тольтеков, относится лишь к VI веку нашей эры.
Установление удобной системы добавочных дней и реформа календаря, необходимое условие точного исчисления времени, произошли в 1091 году. Эти эпохи, кажущиеся нам очень близкими, отодвигаются в баснословные времена, если мы вспомним об истории нашего рода между берегами Ориноко и Амазонки.
Там мы видим высеченные на скалах символические знаки, но ни одно предание не объясняет нам их происхождения. В жаркой части Гвианы наши сведения о ее прошлом восходят лишь к тому периоду, когда кастильские и португальские завоеватели, а затем мирные монахи проникли в страну, населенную варварскими племенами.
К северу от порогов в ущелье Барагуан, по-видимому, также имеются пещеры со скелетами, подобные тем, что я описал выше. Я узнал об этом обстоятельстве только после возвращения, и кормчие-индейцы ничего не говорили нам о нем, когда мы пристали к берегу в ущелье.
Здешние могилы, несомненно, дали повод для возникновения мифа отомаков, согласно которому изолированные гранитные скалы Барагуана с очень странными очертаниями они считают как бы праотцами, старинными вождями племени. Обыкновение тщательно очищать мясо от костей, существовавшее в глубокой древности у масагетов, сохранилось у некоторых диких племен Ориноко.
Утверждают даже, и это вполне вероятно, что гуараоно [гуарауно?] опускают в воду завернутые в сети трупы. Мелкие рыбки карибе из рода Serra-Salmes, которых мы повсюду видели в несметном количестве, пожирают за несколько дней мышечную ткань и препарируют скелет. Само собой понятно, что к такому средству можно прибегать лишь там, где крокодилы встречаются редко.
У некоторых племен, например у таманаков, существует обычай опустошать поля покойника и вырубать посаженные им деревья. Они говорят, что «им грустно смотреть на предметы, принадлежавшие их родственникам». Они предпочитают уничтожать, а не сохранять все, что вызывает воспоминания.
Такие результаты чувствительности индейцев очень вредны для земледелия, и монахи настойчиво борются с суеверными обычаями, которых обращенные в христианство индейцы продолжают придерживаться в миссиях.
Гробницы индейцев Ориноко не были до сих пор достаточно хорошо изучены, так как в противоположность гробницам Перу в них нет никаких ценных предметов и так как в настоящее время в здешних местах не придают больше веры вымыслам, некогда распространявшимся, о богатстве древних жителей Дорадо.
Жажда золота повсюду предшествует стремлению к знанию и склонности к исследованию древности. В гористой части Южной Америки, от Мериды и Санта-Марты до плоскогорий Кито и Верхнего Перу, были предприняты рудокопные работы для обнаружения могил или, как выражаются креолы, пользуясь искаженным словом языка инков, для поисков guacas[289].
На Перуанском побережье близ Мансиче я побывал в толедской guaca, из которой извлекли слитки золота, стоившие в XVI веке 5 миллионов турских ливров[290]. В пещерах, с незапамятных времен служивших гробницами для индейцев Гвианы, не нашли никаких следов драгоценных металлов. Это обстоятельство доказывает, что даже в ту эпоху, когда карибы и другие бродячие племена совершали набеги на юго-запад, лишь очень немного золота попадало на восточные равнины с гор Перу.
Везде, где в гранитных скалах нет больших пещер, образующихся вследствие их выветривания или вследствие нагромождения глыб, индейцы предают труп земле. Гамак (chinchorro), что-то вроде сети, в которой покойник спал при жизни, служит ему гробом. Тело туго обертывают сетью, выкапывают яму в самой хижине и опускают в нее мертвеца.
По сообщению миссионера Джили и по тому, что я слышал из уст отца Сеа, это наиболее распространенный способ. Я не думаю, чтобы в Гвиане, даже на равнинах Касикьяре и Эссекибо, можно было обнаружить tumulus. Могильники попадаются в саваннах Баринаса, а также в Канаде к западу от Аллеганских гор.
Представляется весьма примечательным, что у индейцев с Ориноко, несмотря на изобилие леса в этой местности, так же, как у древних скифов, не существует обычая сжигать трупы. Они устраивают погребальные костры лишь после сражения, когда мертвецов очень много. Так, в 1748 году индейцы парека сожгли тела не только своих врагов таманаков, но и соплеменников, погибших на поле битвы.
Индейцы Южной Америки, подобно всем племенам, живущим в естественном состоянии, очень привязаны к местам, где покоятся останки их предков. Это чувство, так трогательно описанное великим писателем в одном эпизоде из «Аталы», во всей первобытной непосредственности сохранилось у китайцев, у которых на всем лежит печать искусства или, пожалуй, самой древней в мире цивилизации; меняя местожительство, они всегда уносят с собой останки своих предков.
На берегах больших рек вы видите стоящие гробы; вместе с принадлежащей семье мебелью их должны отвезти в лодке в далекую провинцию. Обычая забирать с собой кости умерших, некогда еще более распространенного среди дикарей Северной Америки, гвианские племена не придерживаются. Впрочем, они и не кочевники, как те племена, что существуют исключительно охотой.
В миссии Атурес мы пробыли лишь столько времени, сколько было необходимо для того, чтобы провести лодку через большой порог. Дно нашего суденышка стало очень тонким, и приходилось соблюдать особую осторожность из опасения, как бы оно не расщепилось.
Мы попрощались с миссионером Бернардо Сеа, который остался в Атурес; два месяца он был нашим спутником и делил с нами все мучения. Бедный монах постоянно страдал приступами трехдневной лихорадки, но они стали для него привычным злом, и он обращал на них очень мало внимания.
Во время нашего второго посещения Атурес там свирепствовали другие лихорадки, более злокачественного характера. Большинство индейцев не вылезало из своих гамаков; и чтобы раздобыть немного хлеба из маниоковой муки (самая необходимая здешняя пища), пришлось послать за ним к индейцам независимого племени, жившего по соседству с пираоа. Эти злокачественные лихорадки, по моему мнению, не всегда заразительные, пока что нас щадили.
Мы рискнули пройти в пироге последнюю часть Raudal Атурес. Несколько раз мы высаживались на скалы, которые, подобно узким плотинам, соединяют между собой острова. Вода то мчится через эти плотины, то с глухим шумом низвергается внутрь. Значительный участок русла Ориноко был совсем сухой, так как река проложила себе путь по подземным каналам.
В этих пустынных местах гнездится каменный петушок с золотистым оперением (Pipra rupicola) – одна из красивейших тропических птиц. Мы остановились на Raudalito Канукари, образованном нагромождением огромных глыб гранита. Глыбы, большая часть которых представляет собой сфероиды диаметром в 5–6 футов, навалены так, что образуют обширные пещеры.
Мы проникли в одну из них, чтобы собрать нитчатки, устилающие трещины и сырые каменные стены. Здесь нашему взору предстало самое необыкновенное зрелище из всех, виденных нами на берегах Ориноко. Река катила свои воды над нашими головами, напоминая океан, разбивающийся о рифы; но у входа в пещеру, стоя под широким мчащимся потоком, образующим свод над скалистой плотиной, мы оставались сухими.
В других, более глубоких, но не столь обширных, пещерах в горной породе были отверстия, образовавшиеся в результате длительного просачивания воды. Мы видели, как водяные столбы шириной в 8–9 дюймов низвергались со свода и уходили в трещины, которые, по всей вероятности, соединяются между собой на большом расстоянии.
Водопады большинства рек Европы, низвергающиеся только одним уступом или несколькими расположенными близко друг от друга уступами, не могут создавать столь разнообразных ландшафтов. Такое разнообразие свойственно порогам с рядом мелких падунов, тянущимся на несколько миль, рекам, прокладывающим себе путь сквозь скалистые плотины и нагромождения каменных глыб.
Мы любовались этим необыкновенным зрелищем дольше, чем нам хотелось. Наша лодка должна была пройти вдоль восточного берега узкого острова и, сделав длинный обход, забрать нас. Мы провели полтора часа в тщетных ожиданиях. Приближалась ночь, а с ней ужасная гроза. Дождь лил как из ведра.
Мы уже начали бояться, что наша хрупкая лодка разбилась о скалы и что индейцы со своим обычным равнодушием к постигшим других бедам вернулись в миссию. Нас было всего трое; сильно промокшие и обеспокоенные судьбой нашей пироги, мы страшились мысли провести без сна длинную тропическую ночь среди рева Raudales.
Бонплан решил было оставить меня с доном Николасом Сотто на острове, а самому переплыть рукава реки, разделяющие гранитные плотины. Он надеялся добраться до леса и отправиться за помощью в Атурес к отцу Сеа. Мы с трудом отговорили его от столь рискованного предприятия. Он совершенно не знал лабиринта маленьких проток, на которые разветвляется