Ненавижу потому что люблю.
26 декабря 1452.
Сегодня мой слуга удивил меня, явившись ко мне с предостережением:
– Мой господин, ты не должен слишком часто посещать Пера.
Впервые я внимательно присмотрелся к нему. До сих пор он был для меня лишь неизбежным злом, которое перешло ко мне по наследству вместе с нанятым домом. Он следил за моей одеждой и покупал мне еду, присматривал за домом, подметал двор и, без сомнения, снабжал Чёрную комнату в Блахернах информацией о том, что я делаю и с кем встречаюсь. Ничего не имею против него. Он старый человек и мне его жаль. Но у меня никогда не возникало желания к нему приглядеться. Теперь я это сделал. Он оказался невысоким старичком с редкой бородкой. У него больные суставы и грустные бездонные греческие глаза. Его одежда обветшала и на ней полно масляных пятен.
Я спросил его:
– Кто тебе велел мне это сказать?
Он ответил неожиданно:
– Я желаю тебе добра. Ведь ты мой господин, пока живёшь в этом доме.
Я возразил ему:
– Но ведь я латинянин.
Он отрицательно замотал головой:
– Нет, нет! Ты не латинянин. Я узнаю твоё лицо.
К моему безграничному удивлению он бросился передо мной на колени и стал искать мою руку, чтобы её поцеловать. Он просил:
– Не брезгуй мной, господин! Я выпиваю вино, которое остаётся на дне кувшина, подбираю мелкие монеты, которые ты теряешь, а немного оливкового масла я дал больной тёте, ведь все мои родственники очень бедные люди. Но если ты возражаешь, я этого больше делать не буду, потому что я узнал тебя.
– Мне не жалко денег на хозяйство,– ответил я, не переставая удивляться. – Это право бедняка жить тем, что остаётся на столе богача. Что касается меня, то пока я твой господин, можешь содержать хоть всю свою семью. Деньги для меня не главное. Недалёк тот день, когда и деньги и имущество потеряют всякое значение. Перед смертью мы все равны, а на весах бога достоинства букашки весят не меньше, чем достоинства слона.
Я произнёс целую речь, стараясь в то же время рассмотреть его лицо. Мне показалось, что выглядит он приличным человеком, но лицо человека лжёт, да и разве может один грек доверять другому?
Он мне ответил:
– В следующий раз, если захочешь, чтобы я не знал, куда ты идёшь или чем занимаешься, тебе не обязательно запирать меня в подвале. Там так холодно, что мои кости превратились в лёд. С тех пор я простужен, у меня болят уши, и состояние моих колен ухудшилось.
– Встань, дурень, и полечи свои немочи вином,– сказал я, вынимая из кошелька золотой бизан. Для него это было целое состояние, ведь в Константинополе бедные очень бедны, а богатые очень богаты.
Он взглянул на монету в моей руке, и лицо его просветлело, но он потряс головой и сказал:
– Господин, я жаловался не ради денег. Тебе не надо меня покупать. Как только ты пожелаешь, я не буду видеть и слышать того, чего ты не хотел бы, чтобы я видел и слышал. Приказывай.
– Я тебя не понимаю.
Он указал на жёлтого пса, который уже начал толстеть и лежал на своей подстилке у двери с опущенным носом, глядя на меня.
– Разве этот пёс не слушается тебя и не идёт за тобой? – спросил он.
– Не понимаю, о чём ты говоришь,– повторил я, бросая на ковёр золотую монету. Он наклонился и поднял её, а потом заглянул мне в глаза.
– Тебе не надо таиться от меня, господин,– сказал он. – Твоя тайна для меня свята. Я беру эту монету, потому что ты приказал. Мне и моей семье она доставит большую радость. Но ещё большая радость для меня – служить тебе.
Его странные намёки заинтриговали меня. Скорее всего, он, как многие другие греки, подозревает, что я всё ещё тайно служу султану и только делаю вид, что убежал от него. Возможно, он надеется извлечь из этого пользу и избежать неволи после взятия города султаном? Его подозрения были бы для меня полезны, если бы я хотел что-то скрыть. Но разве можно довериться человеку столь низкого происхождения?
– Ты ошибаешься, если думаешь, что будешь иметь от меня какую-либо корысть, – ответил я резко. – Я не состою на службе у султана. Стократно и до границ моего терпения я повторял это тем, кто нанял тебя следить за мной. Я больше не служу султану!
Он ответил:
– Нет, нет! Я это знаю. Ты не можешь служить султану. Я тебя узнал, и словно молния ударила в землю рядом со мной.
– Ты пьян? – спросил я. – Бредишь. Простуда помутила твой разум? Я не понимаю о чём ты говоришь.
Но в глубине души всё это взволновало меня дивным образом.
Он склонился передо мной и сказал:
– Господин, я пил вино. Больше такого не повторится.
Но его странные речи, почему-то, вынудили меня пойти и внимательно изучить в зеркале отражение своего лица. Из-за лени и неаккуратности у меня отросла немалая щетина. Я решил больше не ходить к брадобрею, а бриться самостоятельно, старательнее, чем прежде. Ещё я решил сменить одежду, чтобы ни у кого не возникало сомнения, что я латинянин.
2 января 1453.
Пришла! Пришла ко мне несмотря ни на что. На ней был светло-коричневый плащ и мягкие коричневые сапожки. Может, ей казалось, что это удачная маскировка, но даже самый наивный глупец не смог бы принять её за женщину неблагородного происхождения. Покрой плаща, головной убор, уже то, как она обернула голову тонкой, словно дымка, вуалью, чтобы скрыть лицо, выдавали её происхождение и воспитание.
– Здравствуй, благословенная богом! – сказал я, не сумев сдержать слёз, набежавших на глаза. Жёлтый пёс приветливо махал ей хвостом.
– Это безумие,– сказала она. – Безумие и колдовство. Я не смогу оправдаться, но справиться с собой и не прийти было выше моих сил. Я пришла против своей воли.
– Как ты вошла в дом?– спросил я поспешно. Она всё ещё прикрывалась вуалью.
– Маленький кашляющий человечек открыл на мой стук. Ты должен дать своему слуге приличную одежду и приказать ему привести себя в порядок. Он так стыдился своего вида, что повернулся ко мне спиной и даже не посмотрел на меня. Твоему дому тоже не помешала бы приборка,– сказала она и вдруг быстро отвела глаза от того места, где стояла кровать. Я набросил покрывало на постель и поспешно вышел из дома. Мой слуга стоял во дворе и всматривался в облака.
– Славный денёк,– сказал он и хитро улыбнулся.
– Чудесный день,– подтвердил я. – Лучший день в моей жизни. Беги и принеси вина, хлеба, сладостей, жареного мяса, варенья. Принеси много. Покупай самое лучшее. Купи полную корзину, чтобы хватило для тебя, твоих кузенов и тёток, для всей твоей семьи. А если по дороге встретишь нищих, дай им подаяние и благослови их.
– Сегодня день твоего рождения, господин? – спросил он, делая вид, что ничего не знает.
– У меня гость,– ответил я. – Простая незнатная женщина пришла, чтобы скрасить моё одиночество.
– Гость?– переспросил он с притворным удивлением. – Не видел никакого гостя. Правда, ветер затряс дверями, будто кто-то в них стучал, но когда я отворил, там никого не было. Ты, наверно, шутишь?
– Делай как я сказал,– поторопил я его. – Но если ты кому-нибудь пикнешь хоть словечко про моего гостя, я собственноручно возьму тебя за бороду и перережу тебе горло.
Когда он уже хотел идти за корзиной, я поймал его за руку и спросил
– Как тебя зовут? Назови своё имя.
– Это великая честь для меня,– сказал он.– Меня зовут Мануэль в честь старого кесаря Мануэля. Мой отец служил подносчиком дров в Блахернах.
– Мануэль! – воскликнул я.– Какое славное имя! Это самый чудесный день в моей жизни, Мануэль. Во имя Христа!– Я схватил его за уши и поцеловал в обе, поросшие бородой, щёки, одновременно выпроваживая в дорогу.
Когда я вернулся в дом, моя гостья уже сбросила коричневый плащ и открыла лицо. Я не мог на неё насмотреться. Не мог сказать ни слова. Колени мои подогнулись, я опустился на пол перед ней и прижался щекой к её ногам. Я плакал от радости. Она несмело коснулась ладонью моей головы и погладила по волосам.
Когда я, наконец, поднял глаза, она улыбнулась мне. Её улыбка была как солнце, а светло-карие глаза как цветы. Её высокие голубые брови были как волшебные луки. Щёки словно тюльпаны. Мягкие губы казались лепестками роз. Зубы словно жемчуга. Её красота ослепила меня. Я не мог не сказать ей этого.
– Моему сердцу сейчас семнадцать лет. Мне придётся взять взаймы слова у поэтов, потому что собственных слов не хватает. Я тобою опьянён. Кажется, я ещё не жил, ещё не коснулся ни единой женщины. Мне кажется, я знал тебя всю жизнь
– Это ты – моя Византия. Ты для меня – город кесарей Константинополь. Это из-за тебя я тосковал по нему долгие годы. Это о тебе я мечтал, когда снился мне мой город. Но как город этот тысячекратно прекраснее, чем я мог себе представить, так и ты в тысячу раз красивее, чем я мог мечтать.
Две недели – это огромный отрезок времени. Две недели – за это время можно умереть. Почему ты не пришла, как обещала? Почему ты бросила меня? Мне уже казалось, что моя смерть близка.
Она пристально посмотрела на меня, прищурила глаза и кончиками пальцев коснулась моих ресниц, щёк, губ. Потом опять широко распахнула сияющие, карие, смеющиеся глаза и сказала:
– Говори ещё. Ты красиво говоришь Мне приятно слушать. Хотя, всё это ты, конечно, придумал. И, наверняка, уже позабыл меня. Ты был очень удивлён, когда я вошла. И всё же, ты меня узнал.
– Нет, нет,– сопротивлялась она, упираясь ладонями в мою грудь. Но сопротивление это было как поощрение. Я поцеловал её. В моих объятиях её тело ослабло и поддалось. Наконец, она оттолкнула меня, повернулась ко мне спиной и обхватила голову руками.
– Что ты делаешь со мной?! – вскричала она и расплакалась. – Я не для этого сюда пришла. У меня разболелась голова.
Я не ошибся: она была неопытной и нетронутой. Об этом мне сказали её губы. Об этом её тело сказало моему телу. Гордая, скорее всего – страстная, вспыльчивая, капризная, ревностно охраняемая, но греха не пробовала. Разве только в мыслях. Но не телом.