Проходит пять минут. Зрители шепчутся всё громче. Пара человек уходит. Я обращаюсь к незнакомцу:
– Извините, вы не знаете, они говорили, когда фильм должен начаться?
– Скоро, – отвечает он. – Но это говорили полчаса назад.
– Понятно.
Я хмурюсь и проверяю расписание ещё раз.
– Не волнуйтесь. Для киноиндустрии это нормально. Всё опаздывает. Так что, можно сказать, вы как раз вовремя.
– Вы работаете в кино?
Мужчина усмехается.
– Нет, от этого я держусь подальше. Я здесь из-за музыки.
– Музыки?
– Документалка, – поясняет он. – Это ведь фильм о Screaming Trees. О рок-группе.
– Я знаю, кто они, – почти оскорблённо замечаю я.
Он улыбается.
– А я подумал, что вы перепутали зал. Большинство людей вашего возраста о них и не слышали.
Никак не могу понять, его фраза полна снисходительности или это всего лишь… наблюдение?
– Чтоб вы знали, я пришла сюда только ради этого фильма.
– Правда? – Он удивлённо проводит по щеке. – Похоже, вы настоящий фанат.
– Конечно.
– И откуда же вы узнали про эту группу, если не секрет?
– От моего парня. Он дал мне послушать их записи. Он – настоящий фанат.
– Даже так? А где же он сам?
– Он… – Я затихаю. – Не смог прийти.
– Что ж, очень жаль.
Я хочу рассказать ему про Сэма… но свет притухает, зрители рассаживаются, и наступает тишина. Я задерживаю дыхание. Фильм начинается.
На фоне чёрного экрана шумит двигатель. Из темноты выплывает улица старого города – её отражение в зеркале заднего вида. Рука в джинсовке включает проигрыватель, играет музыка.
Я узнаю мелодию – меня словно током ударяет. По коже бегут мурашки. Это Dollar Bill, песня из любимого альбома Сэма, того самого, после премьеры которого мы стояли под дождём и ждали группу. Сцена сменяется, музыка тоже, но я снова вспоминаю Сэма. И ещё раз.
Я знала, что это документалка про Screaming Trees, но не ожидала услышать плейлист последних трёх лет нашей жизни.
Впрочем… что-то с этими песнями не так. Они словно замедлены… искажены… перемешаны с электронными инструментами или типа того. Новые версии старых мелодий, которые я никогда прежде не слышала.
Музыку сопровождают нарезки из концертных выступлений, домашних записей группы, телевизионных интервью… и всё это перемежается кадрами с рябью по воде и мигающими светофорами. Словно нам показывают одновременно два фильма.
Иногда освещение очень сильно меняется – словно всё происходит во сне. Мне приходится прищуриваться. Проходит двадцать минут, а я всё ещё не могу понять, о чём этот фильм.
Сцены практически случайны, в них нет никакого порядка… их объединяют только песни. Что-то есть в этом гипнотическое – в том, как всё это собрано вместе. В какой-то момент я чуть не засыпаю… а потом музыка стихает, экран темнеет, и я… жду. Жду продолжения.
Но в зале хлопают, и я понимаю, что это конец.
– Что ж, это было… интересно, – замечает незнакомец, когда включается свет.
Он поднимается и застёгивает свою кожанку.
– Рад, что проделал весь этот путь.
Интересно, это сарказм или всё-таки нет?
Ищу в толпе Тристана. Вокруг слишком много людей, и я тоже поднимаюсь с места, чтобы лучше видеть. Выбираюсь в пролёт между рядами… и врезаюсь в того, кого совсем не ожидала здесь увидеть.
– Мистер Ли? Вы пришли.
– И ты тоже…
На нём его неизменный коричневый замшевый пиджак – правда, фиолетового цветка в переднем кармане никогда раньше не было. Кажется, точно такие же украшают палатку.
В руке у мистера Ли бокал вина.
– Не знала, что вы собирались прийти, – шепчу я.
– Я всегда готов поддержать своих сотрудников. – Он кивает и приподнимает бокал. – Мы ведь семья.
Я улыбаюсь.
– Это так. Мы почти как семья.
– Тристан будет рад тебя увидеть. Ты с ним уже говорила?
– Вот, пытаюсь его найти.
– А, он тут носится вихрем, пытается за всем уследить. – Мистер Ли тоже оглядывается по сторонам. – Может, он в соседней палатке, наблюдает за всем.
– Тогда пойду проверю, так ли это. А на афтерпати вы тоже придёте?
Мистер Ли прищуривается.
– Афтерпати? Об этом Тристан не упоминал.
Я сжимаю губы.
Может, мне не стоит об этом трепаться?
– Кажется, это для режиссёров и приглашённых гостей.
– Вот как. И там наверняка будет еда?
– Думаю, да.
Мистер Ли принюхивается.
– Пахнет уткой… – бормочет он почти про себя. – Надо заглянуть на эту… афтерпати.
– Оу… туда вроде бы нужен отдельный билет.
Мистер Ли одаривает меня озорной улыбкой и шепчет:
– Увидимся там.
Я продолжаю искать Тристана, но краем глаза замечаю, как мистер Ли наливает себе ещё бокал.
А потом Тристан сам меня находит.
Я удивлённо выдыхаю:
– Тристан… как тебе идёт!
Он выпрямляется, чтобы я смогла получше рассмотреть его тёмно-синий костюм с атласными отворотами и белую шёлковую рубашку с расстёгнутыми верхними пуговицами. Волосы у него уложены – никогда его с такой причёской не видела. В воздухе витает запах одеколона.
– Выглядишь потрясающе!
– Ой, ну хватит. – Он краснеет и становится такого же цвета, как роза в его правой руке. – Мама заставила надеть.
– У неё отличный вкус. Так ей и передай.
Тристан улыбается.
– Так как тебе фильм?
– Оу… я всё ещё перевариваю. Ты ведь сказал, это документалка?
– Так и есть.
– Но там ведь никто не говорил. Только музыка играла.
– Да, это экспериментальная документалистика, – объясняет он.
– Понятно. В таком случае мне очень понравилось.
– Я рад! Но вообще это такой фильм, который нужно посмотреть не раз, чтобы понять до конца, – продолжает Тристан. – Экспериментальное кино, всё такое.
Он смотрит на часы.
– Оу… нам пора.
– На афтерпати?
– Нет. Я хочу показать тебе ещё один фильм. – Тристан берёт меня за руку и ведёт к одной из палаток. – Тебе понравится.
– Это «Космические ниндзя»?
– Было бы здорово, но нет.
– А роза для чего?
– Оу… она для тебя. – Он снова краснеет. – Это тоже мамина идея. Можешь не брать, если не хочешь.
Я улыбаюсь и забираю у него цветок.
Швейцар узнает Тристана и проводит нас в начало очереди: для нас зарезервированы места. Чувствую себя очень важной. Тристан так ничего и не сказал мне про фильм. Я не была готова к тому, что актёры говорят на иностранном… я сразу вспоминаю, как у меня всё плохо с французским.
История начинается с грузовика доставки, который едет в булочную: он наезжает на кочку, и на дорогу выпадает багет. Водитель этого не замечает. Весь фильм – приключения потерянного багета на улицах Парижа. Пока остальные багеты лежат на деревянных полках и в чьих-то тёплых домах, одинокий багет переезжают, поднимают, роняют… Его клюют птицы, его пинают, заворачивают в шарф, привязывают к лаймово-зелёной веспе и таскают по городу… Пока каким-то чудом он не оказывается на ступенях булочной. Но прямо перед тем, как на крыльцо выходит пекарь, начинается дождь, и от багета остаются только мокрые крошки, которые уплывают вниз по улице и в канализацию.
Экран темнеет, и Тристан передает мне платок – утереть слёзы.
– Поверить не могу, что я рыдаю!
Как бы это глупо ни звучало, я вижу себя в том багете, который только хотел вернуться домой в целости и сохранности. Я поэтому так вцепилась в Сэма? Я хочу, чтобы всё стало, как прежде.
Я оглядываюсь: плачу не я одна. Поворачиваюсь к Тристану и шепчу:
– Почему ты решил показать мне именно этот фильм?
– Прочёл о нём в Сети и подумал о тебе. Понравилось?
– Ну да, конечно. Но он такой… печальный.
– Именно. Я знал, что ты расстроишься. Ты ведь этого от фильмов и хочешь.
– Когда это я такое говорила?
– В первую неделю нашего знакомства. Я спросил, какие ты любишь фильмы, и ты ответила – те, которые заставляют плакать. Ты ещё сказала, что хотела бы заплакать из-за того, из-за чего никогда не плакала. Не помнишь?
Вообще, похоже на меня.
– Я много об этом думал, – признаётся Тристан. – С чего вдруг кто-то хочет намеренно испытать такие эмоции? А потом я, кажется, понял. Ты хотела почувствовать что-нибудь важное. Что-то сильное. Ты хотела, чтобы это отозвалось в сердце и где-то… в желудке, не знаю. Хотела, чтобы тебя по-настоящему тронуло. Это как… когда ты готов на всё ради кого-то. Это похоже на влюблённость. И ты хотела, чтобы эти чувства были настоящими. Но ни на что не похожими. Волнующими.
Тристан смотрит на погасший экран и продолжает:
– И фильм именно это и делает… в каком-то смысле. Ты плачешь, но плачешь из-за хлеба. Такого ты точно ещё никогда не чувствовала. Это ни на что не похоже. И ты чувствуешь себя… живой.
К нашему ряду подходит швейцар, чтобы убраться перед следующим сеансом. Тристан снова проверят время.
– Нам пора. Я ещё кое-что хочу тебе показать.
Мы успеваем посмотреть ещё два коротких фильма до начала афтерпати. Один из них – романтическая комедия, а другой – экшен. Где-то в десять мы вместе с толпой направляемся к центральной палатке, где выступает какая-то группа. Тристан повязывает мне на руку специальный браслет, и мы проходим внутрь.
Человек сто общаются, расхаживают между фонтаном с шампанским и серебряными подносами с закусками. Мистер Ли тоже здесь – видимо, нашёл способ пробраться внутрь. В руках у него тарелка с уткой и стакан шампанского. Он улыбается, а я ему подмигиваю.
В толпе мне не очень уютно, но Тристан не отходит от меня ни на секунду. Я иду по палатке, сжимая в руках розу, и знакомлюсь с другими режиссёрами, сценаристами и студентами из Вашингтона.
– Кое-кто хочет с тобой познакомиться. – Тристан отводит меня в сторонку.
Я недоверчиво щурюсь.
– Кто бы это мог быть?
В углу палатки стоит человек в цветастом галстуке с бокалом белого вина.
– Это профессор Гилфорд, – представляет его Тристан. – Он состоит в жюри, которое выбрало мой фильм. И преподаёт здесь.