ись на ветру, пока мы ехали в автобусе». Я спустилась, а она протянула мне расческу. Я села на ее кровать, а она опустилась на колени, повернувшись ко мне спиной. Ее длинные черные волосы местами спутались в узелки. Тогда мне пришлось дернуть. Флавия испустила крик. И объяснила: «Ты сначала разберись с одним пуком, а потом принимайся за другой, и держи высоко каждую прядь, прежде чем ее расчесывать». Вся эта процедура заняла минут пятнадцать. Я заметила также, что у нее были накрашены ногти на пальцах ног и подумала: «Ну и воображала!» – но все же я выбрала в подруги Флавию, тем более что другие девочки в нашем отряде выпендривались еще больше.
С тех пор, как уехал Жасмен, лодку на воду спускала добровольно Флавия, так что по песку идти мне было не нужно. Беда была, однако, в том, что у нее это получалось не так быстро, как у Жасмена, и лодка каждый раз переворачивалась еще до того, как оказывалась в озере. Рассерженная Флавия требовала тогда, чтобы я вылезала из лодки и ей помогала, но мне было достаточно сказать ей, что я больше не буду расчесывать ее гриву, и она начинала толкать. У нее, кажется, была коллекция резиночек для волос, но она не все взяла их с собой, потому что боялась, что цветные шарики и другие украшения на них могут сломаться. Она сказала, что в надежде на продолжение нашей дружбы после лагерной смены она вышлет мне резиночки, которые у нее есть в двойном экземпляре. А я могу подарить ей березовые кожицы, ведь они такие разнообразные!
Я подняла глаза к небу. Обычно облака что-то мне напоминают: или животных, или предметы, или людей, но на этот раз у меня не было никаких ассоциаций. Это были просто облака, и все, потому что я старалась идти за Анни, но она шла слишком быстро и у меня не было времени их детально рассматривать.
– Ладно тебе, Веро!
Перед нами еще не видна была дорога, а вот лагерь исчез. Я подошла к деревьям: нет ли на них интересной кожицы на стволах берез, но вдруг заслышался странный шум, как будто кто-то закашлялся. Я побежала прижаться к сестричке.
– Ты слышала?
– Что?
Если только у Анни кружится голова, ей все нипочем.
В прошлую субботу наш отряд, «Камыши», пошел сдавать спортивные нормы на пересеченной местности. Нужно было забраться по канату на стену, пройти по шатающемуся деревянному мостику, проползти с мешками цемента и выполнить еще более сложные задания. Я сильно отставала, не говоря о том, что мне вообще все это очень не нравилось. Я спросила у Флавии, готова ли она сократить расстояние, обойдя рощицу, и таким образом догнать всех остальных. Я бы могла тем временем собирать свою березовую кожицу. С лужайки мы двинулись в сторону леса, как вдруг из-за могучего ствола показался какой-то дядька. Он спустил брюки и обнажил свои причиндалы. Флавия заорала так, что Уапити примчался тотчас же, однако дядька с причиндалами уже исчез в лесной чаще. Флавия бросилась в объятья Уапити, не оставив мне даже маленького места. Все тут же прервали сдачу спортивных норм, и мы вернулись в лагерь. Хозяин лагеря вызвал полицию. Флавия плакала: ей хотелось позвонить маме, но это было невозможно, поскольку ее мама была в это время в круизе со своим новым мужем. Когда полицейские прибыли, они показали нам портреты-роботы, на которых были изображены лица разнообразных мужчин, и спросили, нет ли среди них того, которого мы видели в лесу. Флавия по-прежнему плакала и ничего не отвечала. А я тоже молчала, потому что я тогда смотрела на дядькины причиндалы, а не на лицо.
Вечером Анни вернулась из лодочного похода с отрядом «Тянучки», и пока мы ели китайский паштет, приготовленный Долорес, я рассказывала ей о случившемся. Анни заволновалась: «Надеюсь, ты не стала звонить родителям? Если они о таком узнают, сразу нас отсюда заберут». Она объявила мне, что не собирается уезжать, так как любит Габриэля. «Мы почти поцеловались за палаткой». Она показала мне его на другом конце столовой. А он даже не был красивым. На расстоянии двадцати метров были видны его острые и оттопыренные уши. Я ей сказала: «Ты что? У него же ухи как у Спока!» Она посмотрела на него пристально, а потом, повернувшись ко мне, сказала: «Глупая, у него нормальные уши, а ты – дура!»
Мне не нравится, когда моя сестра называет меня дурой. Тогда, чтобы ее напугать, я ей сказала, что позвоню папе и скажу ему, что мы лишней минуты здесь не останемся, что место это очень даже опасное, что здесь ядовитые пиявки в озере и по лесу ходит дядька без трусов. Анни стала умолять меня этого не делать, она трижды извинилась и угостила меня рисовым пудингом, но мне есть его совсем не хотелось, потому что он как-то странно пах.
Гравий на дорожке перешел в асфальт, и мы увидели шоссе.
– В итоге, – сказала Анни, – я сама думаю все сказать. А то ты расскажешь неизвестно что.
Анни была поглощена своим планом. Мы подошли к телефонной будке. Мы часто проезжали мимо нее, когда желтый автобус отвозил нас за территорию лагеря, на верховую езду. Горизонт был чист. Анни толкнула дверь, и я вошла за ней. И так мы стояли несколько секунд в этой будке, прижавшись друг к другу, как шпротины. На полочке лежала обертка от плитки шоколада. Анни сняла трубку и набрала ноль. Она продиктовала наш номер телефона и дала наши имена. Анни в нетерпении вертелась на месте и грызла ногти – именно это ей не разрешал делать папа.
– Надо, чтобы все получилось, – повторила она, по крайней мере, раз десять.
Вдруг она вытянулась в струнку и после нескольких секунд молчания произнесла сладким голоском: «Алло? Мамочка?» В кабине было слишком тесно, и я вышла, все равно можно было услышать, что она говорит. Мимо пронесся грузовик. Завидев меня, он просигналил: тю – тю! И я помахала рукой ему в ответ.
Стоя в кабине, Анни опять начала вертеться. Ее конский хвост ходил туда-сюда. Единственный раз, когда я видела Анни в таком возбуждении от того, что ей что-то разрешили, это когда у соседской кошки родились котята, а Анни хотела взять одного. Она умолила маму за ужином: «Можно мне котеночка?» Мама тогда согласилась. Анни назвала котенка Бородатеньким, потому что хотя он и был крохотным, но шерстка у него была длинной. Я думаю, она бы еще удлинилась, но пять дней спустя после того, как его взяли, он умер. Ветеринар объяснил это пороком сердца. Мы вырыли ямку во дворе и положили туда Бородатенького. Мы-то к нему уже стали привыкать. То же было и с дедулей, только похоронили его на кладбище.
Я не слышала, что говорила Анни, но она кричала в трубку и вдруг резко ее повесила, так что обертка от шоколадки упала на пол. Она посмотрела на меня через стекло. У нее было красное от ярости лицо, и было видно, что она делала усилие, чтобы слезы не хлынули из глаз и чтобы не дрожал подбородок. Она вышла из телефонной будки, и мы тихо побрели с ней по дороге, усаженной деревьями. Анни теперь шла медленнее, наверное, потому, что слезы катились у нее из глаз.
– Дыши глубже, – сказала ей я.
Такой совет дал мне Уапити, когда я упала с ходуль. Анни сделала усилие, но это не помогло. Я погладила ее по щеке. Если бы щека не была такой мокрой, ее кожа была бы такой же гладкой, как у березы.
– Завтра уезжаем, – сказала, икая, Анни.
Я держала ее за руку, вначале тихонько, потом стала сжимать сильнее, когда посреди дороги мы завидели двух разъяренных вожатых, мчавшихся нам навстречу.
Сентиментальный риск
Луи вызвался пойти со мной к зубному, хотя я его об этом и не просила. Вот это парень! Не то что мой бывший бойфренд Ришар, того и в магазин за продуктами вытащить было невозможно. Впрочем, к чему сравнения?
В вестибюле, украшенном искусственными фикусами, Луи снимает с себя кожаную куртку и бросает ее на диванчик. Я наклоняюсь над приемной стойкой:
– Здравствуйте. Я к доктору Жигеру. Меня зовут Карина Симар.
У секретарши седые волосы с лиловым отливом, а на лице старческие пятна. Она с остервенением стучит по клавиатуре компьютера, но в конце концов обращает на меня свой взор.
– Вы по-прежнему проживаете на ул. Сен-Доминик?
– Да.
– Номер телефона тот же?
– Тот же.
– В случае экстренной необходимости звонить Марлен?
Марлен – моя лучшая подруга. Я исподволь бросаю взгляд в сторону Луи. Он читает журнал. Я по-прежнему смотрю на него, а ответ сам слетает с моих губ:
– Нет.
– Нет? – повторяет секретарша.
Луи поднимает голову: я улыбаюсь ему и поворачиваюсь лицом к секретарше:
– Она переехала.
Это правда, прошлым летом Марлен водрузила свои многочисленные вещи на грузовик, а затем вывалила их в квартире Брайана. Везет же ей! Боковым зрением я заметила, что Луи вновь погрузился в чтение. Я наклоняюсь еще больше над стойкой:
– Не могли бы вы вписать «Луи»?
Мне не по себе от мысли, что свое пожелание я выразила в вопросительной форме: с какой стати спрашивать разрешение секретарши? Но она и не замечает моего состояния, продолжая барабанить по клавиатуре, а я тем временем диктую ей номер телефона Луи. В окно, у которого она сидит, виден центр города. Апрельское небо пасмурно, а линия горизонта достигает реки. По воде плывут неровные куски льда. Романтичная картинка!
– Вы присядьте. Доктор Жигер сейчас выйдет. Луи листает журнал Гольф Дайджест. Я вытаскиваю из той же пачки обтрепанный «Шателен» и усаживаюсь рядом. Положив руку на колено Луи, я шепчу ему, что ужасно боюсь уколов. Он отвечает, что ему нужна новая клюшка для гольфа. С Луи чувствуешь себя защищенной, как будто тебя накрыли стеклянным колпаком: попробуй притронься, а я меж тем бросаю приветливый взгляд сидящему у аквариума седобородому старичку. Он любовно поглаживает край своей шляпы. Старик, наверное, вдовец, а потребность в ласке осталась. Меня вызывают в кабинет дантиста.
Два дня спустя я сообщаю Луи новость, которая облетела наш банк: молодая румынская официантка из «Кафе Сюпрем», что у нас на первом этаже, подала жалобу на директора по маркетингу: он якобы приставал к ней, домогался, короче. Бывает же такое! Вдруг ни с того ни с сего Луи мне заявляет: