– Мне хотелось бы узнать о твоих планах и что у нас впереди.
– У меня сегодня выходной. Слушай, не начинай, а?
Он наливает себе кофе. Я стою около холодильника. Я смотрю на него, он же уставился на коричневую струйку, вытекающую в чашку, и от всего этого мне не по себе. Мы чужие друг другу люди, и каждый как будто под мутным колпаком.
– И все же скажи. А иначе меня многое не устраивает в наших отношениях.
Он смотрит на меня недоуменно. Затем выключает кофеварку-эспрессо, садится на место с недовольным видом. Я думаю: «Карина, если после твоих слов он опять погрузится в свою газету, ты встанешь и уйдешь». Когда Луи открывает раздел «Искусство и театр», я выбегаю в спальню. Я выдергиваю из-под одеяла смятые трусики и лифчик, подобранные под цвет постельного белья, выхватываю из кучи нестираной одежды, устилающей пол, свой свитер и джинсы. Я думаю: как тридцатишестилетний мужчина, зарабатывающий на жизнь тем, что расхваливает разборные кухонные и разноразмерные ящики, оборудованные сепараторами, может не знать о таком изобретении, как плетеная корзина, в которую сбрасывают перед сном грязное белье? А потом понимаю: это очередной обман с его стороны, очередной! Вот и все.
Я в спешке одеваюсь и перед зеркалом закалываю волосы. Тут в двери появляется Луи:
– Карин, ты что?
Я стягиваю волосы резинкой.
– А ты вспомни лучше историю с зубным. У нас с тобой разные пути. Довольно, с меня хватит.
Он подходит ближе и садится на край постели. Натянутая на матрац простыня сползает: он старательно поправляет ее.
– Просто я терпеть не могу, когда меня хотят захомутать, вот и все.
Я запихиваю ночную рубашку и косметичку в свою сумку-мешок. В ней лежит чистая одежда, та, в которую я бы переоделась, будь все хорошо, чему, впрочем, как я понимаю, не суждено было случиться.
– Я тебя хочу захомутать? Но вот теперь радуйся, я ухожу.
– Так это конец?
Я не в состоянии ответить на этот вопрос. Чтобы дать ему шанс спасти положение, я начинаю делать вид, что роюсь в сумке в поисках неведомого предмета. Луи нужны объяснения? Но он молчит.
– Не выношу неопределенности, – говорю ему я.
Он кивает головой.
– Понимаю.
Я думаю: «Ну, это предел всему!»
Я подхожу к нему, чтобы забрать с прикроватной тумбочки свой блеск для губ. Он хватает меня за руку:
– Жаль, что я тебе не подхожу. Ну ты хоть поцелуй меня на прощание!
Я сжимаю губы, чтобы не расплакаться. Я втягиваю щеки. Мне совсем не хочется уходить. Почему мы не пошли сегодня позавтракать в кафе? Сидели бы мы в общественном месте – не произошло бы нашего кораблекрушения. Я беру себя в руки, хотя вопросы по-прежнему будоражат сознание. Я впадаю в панику. И жму его руку.
– Поцеловать?.. А ты хочешь, чтобы я осталась?
– Это тебе решать. Но если ты меня бросаешь, то хотя бы поцелуй меня в последний раз.
Я бегу в коридор. Натягиваю пальто и туфли, на которых еще нужно завязать шнурки. Почему Луи не устремляется вслед за мной в надежде меня удержать? Неужели мне самой возвращаться в комнату? Прибитый, он не двинулся ни на пядь. Я думаю: все это обрушилось на него так неожиданно! В конце концов, я готова дать ему последний шанс:
– Но тогда почему все же ты надеешься, что и через год мы будем вместе?
Не глядя на меня, Луи качает головой и произносит что-то нечленораздельное.
Я жду. Не сдвигаюсь с места.
Опять то же мычание.
Затем я заново пересекаю коридор. Дверь за мной с шумом захлопывается, и я чувствую, как меня бьет лихорадка.
Позвони! Позвони! Позвони!
Всю субботу-воскресенье, лежа в гостиной на диване с телефоном на животе, я повторяю без остановки эту священную фразу. Иногда я добавляю «пожалуйста», иногда – «подлец». Обращение зависит от моего настроения, а оно все время меняется. Может, я сама повинна в моих несчастьях? Может, это я дура из дур? Ничего не понимаю. Телефон молчит. У меня желудок сводит от боли.
Я все чаще бегаю из офиса в туалет: я прячусь там, чтобы выплакаться. Мои коллеги думают, что у меня острый цистит. Начальница покупает мне клюквенный сок и отказывается взять за него деньги. На самом деле люди просто проявляют деликатность. Глаза-то у меня распухшие от слез.
А за окном – оттепель, но она совсем не соответствует моему настроению. Когда я замечаю первого муравьишку, который ползет по кухонной стене, я звоню Луи: пусть придет его раздавить. Но после первого гудка я вешаю трубку. Я покупаю в хозяйственном магазине средство против муравьев, но только не марки «Рид».
Ко мне приходит Марлен. Она приносит индийские блюда в алюминиевой фольге, из которых сочится жир. Она гордится мной и одобряет мой поступок. С хитрой улыбкой она начинает что-то рассказывать мне о Чарльзе: он – близкий друг Брайана и к тому же процветающий адвокат. Марлен хочет устроить небольшой пикник на солнечной террасе с видом на гору Мон-Руайаль. Я удивлена.
– Чарльз? Ты разве мне о нем уже не говорила? Это тот еврей, который ест свинину, но считает при этом, что обязан жениться на девушке своей веры?
Я сосу рисинки «басмати», а Марлен кивает: «Ну да». Потом, пережевывая креветку «тандури», она просит стакан воды и вдруг изрекает: в субботу после обеда они с Брайаном отправились за новой теннисной ракеткой, и в магазине «Спорт Эксперт» на ул. Сент-Катрин встретили Луи. Марлен рассказывает и негодует одновременно:
– Я в общем-то не хотела тебе говорить, но если тебе это пойдет на пользу… Короче, через два часа после того, как ты от него ушла, он, как ни в чем не бывало, шлялся по магазинам в центре города!
Я думаю, что это все же лучше, чем в свое время Ришар, который сразу же бросился в объятия барменши. Но зачем теперь сравнивать? У меня в животе сводит. Я говорю:
– Да он давно хотел купить себе новую клюшку для гольфа.
Я назначила встречу с мамой в винном баре на Авеню дю Парк. Новость о моем разрыве с Луи ее приводит в ужас. Ни за что в жизни она не хотела бы принадлежать моему поколению: почему у нас вечно все не так с молодыми людьми? То же и у ее студентов в университете: им и то надо, и это! Она кудахчет: нельзя парковать машину забесплатно, когда-то все равно придется заплатить по паркомату. Я пытаюсь понять ее метафору: так это я – паркомат? Но это слишком сложно. Этим летом она обязательно свозит меня в спа в Эстри, а пока дай, доченька, дай своему зубному мои координаты. Я отвечаю:
– В этом-то и весь абсурд! Ты когда-нибудь слышала, чтобы человек получил инфаркт от чистки зубов?
Но она, как всегда, настаивает на своем: раз они требуют номер телефона на случай экстренной необходимости, значит, знают зачем.
Ее интересует, сколько белка я потребляю в день. Я говорю ей, что это мне действует на нервы. Но ей-то все равно. Она платит за два наших бокала вина, осведомляясь при этом у официанта, что было добавлено в фаршированные оливки. Это кумин. По дороге домой она никак не может успокоиться: ей все кажется, что это была укропная приправа.
Я уже потеряла счет дням. Сколько их пролетело? Пятнадцать? Двадцать? Теперь уже я, вынося мусор, не беру с собой мобильник из страха пропустить звонок. Теперь у меня на нем высвечиваются номера и есть автоответчик, но от этого не лучше! Впрочем, сегодня днем в офисе я искренне хохотала вместе с моей коллегой Женевьевой: Себастьян Шарбонно переслал нам мейлы, которые наш директор по маркетингу отправлял той самой румынской официантке из «Кафе Сюпрем». В них он расхваливал на все лады установленное в его доме «джакузи», восхищался ее акцентом и формами, и приглашал поехать с ним на конгресс в район Шарлевуа. По одним слухам, его уволили, по другим – официантка забрала свою жалобу. Как бы там ни было мы с Женевьевой продолжаем веселиться по этому поводу и в лифте, и в метро. И так вот, хихикая про себя, я сворачиваю за угол на свою улицу: на деревьях набухают почки. Лучи заходящего солнца ласкают мне шею и лицо. Я думаю: «Что бы ты сказал по этому поводу, Луи Дюпюи? Мне лично дико смешно. Интересно, а как бы ты на это все отреагировал?» И в этот момент я останавливаюсь как вкопанная. На тротуаре, под моими окнами, стоит ОН у своего грузовика. Руки скрестил на груди, темные очки на лбу.
– Привет, Карина! – говорит он мне. – Давай поговорим?..
Мужчины изменяют, женщины страдают
Отправитель: Бианка Лариве
Предмет письма: Привет!
Дата: 24 июня
Кому: Маризе Ганьон
Привет, Маризочка!
Вот мы и на месте. Долетели прекрасно, отель замечательный, современный, полный комфорт, жарит солнце, 32 градуса в тени, на душе легко и привольно. Ты, конечно, не поверишь и, наверное, не могла бы простить подобную выходку Мартэну, но мой Филипп мне во всем признался. Ну, а мне просто нужно было излить душу, а теперь я жалею, что посвятила тебя в мои дела, потому что мне не хочется, чтобы ты плохо думала о Филиппе. Еще я хочу тебе сказать, что когда ты придешь ко мне кормить Бориса, не выпускай его из квартиры, иначе он убежит и тебе придется остаться на ночь, пока он не явится обратно. И еще. Если бы ты еще смогла полить базилик (он в горшках на заднем балконе), это было бы супер!. Спасибо тебе большое, дорогая моя подруга! На этой неделе писать тебе не буду, так как мы собираемся отключиться от цивилизации.
PS: Филипп передает Мартэну, что он готов с ним сыграть в гольф 15 июля. Если хочешь, мы можем с тобой провести этот день вместе, а вечером уже с ними двумя пойдем на шашлыки.
PPS: Надеюсь, что ты прочтешь мой мейл. Приемщик здешнего «Бизнес-центра» малость лопочет по-английски. Но, как я поняла, у них часто бывают затыки с кодировкой.
Отправитель: Бианка Лариве
Предмет письма: Черте что!
Дата: 26 июня
Кому: Маризе Ганьон
…кляча! До чего же ты была права, Маризочка! Ну и дура же я! Как я могла поверить, что его приглашения в четырехзвездочный отель (с питанием и т. д.) будет достаточно, чтобы все забыть? Вчера я явно перепила (но это единственный способ переварить здешнюю пищу, которую здесь подают в апельсиновом липком соусе, пахнущем мерзким «табаско»). Воспоминания нахлынули сами собой, а с ними и вопросы типа: «Как ты мог так поступить?» Когда я об этом думаю, у меня аж внутри все переворачивается, и я вижу это словно наяву. Филипп утверждает, что и фамилии-то ее не з