– Но мы с тобой вдвоем сегодня, не так ли?
По возвращении из Старого Монреаля я заметила, что мусорное ведро в ванной было уже пустым. Догадалась ли она, что я увидела его содержимое? И удобно ли было поднимать этот вопрос? Ее мобильный телефон завибрировал на столе, и это оказалось для меня столь неожиданным, что я качнула свой стакан с вином и несколько капель попало на блузку. Ребекка раскрыла мобильник и после того, как она прочла что-то на экране, на ее губах появилась улыбка.
– Что-то смешное? – поинтересовалась я по пути за солонкой на кухню.
– Да это одна эсэмэска…
Голос ее словно отдалялся. Какое-то время назад я видела репортаж на тему этого нового и процветающего вида коммуникации: молодые, презирая орфографию, писали как бог на душу положит, и я поняла, почему мне так хорошо быть на пенсии. Я посыпала соль на рукав блузки. Сидя перед своей тарелкой макарон, моя дочь не сводила глаз со своего телефона.
Несмотря на Ребеккину готовность уступить мне свою спальню, я предпочла разместиться в гостиной. Я была вовсе не против поспать на диван-кровати со скрипучими пружинами: возникало ощущение, что ты в отпуске, в палатке. Чуть за полночь я проснулась от уличных отголосков. Встав с кровати, накинув халат и нырнув в тапочки, я побежала к окну. На улице был мрак, но было видно, что на крыльце триплекса стояло трое молодых людей. Они курили и пили пиво из банок. Это было даже забавно. Когда, мучаясь бессонницей, я вставала ночью в нашем доме в Броссаре, чтобы сделать себе на кухне успокоительный отвар, тишина лишь усиливала мое ощущение одиночества, а во дворе было не на что смотреть, кроме кормушки для птиц.
Вдруг появилась Ребекка. На голове у нее была красная повязка в белый горошек, а одета она была в штаны для йоги, которые я подарила ей на Рождество.
– Твои соседи, похоже, пьяненькие, – сказала я. – Ты тоже из-за них проснулась?
– Да нет. Я читала, – со вздохом ответила она, разглядывая стоявших на крыльце разгоряченных парней. – Это у них конец семестра. Или хоккейная лихорадка. Видишь того блондина, в расстегнутой куртке и на шее – трусики? Он проходит ординатуру по гинекологии.
В темноте было трудно различить детали. Я сощурила глаза, чтобы тот самый молодой человек зашатался в луже света, который излучал фонарь у крыльца.
– Деточка, и вправду… Это трусы…
– Да они скорее всего вернулись из стрипака.
Я покачала головой, в то время как один из парней затушил сигарету о жестяное ведро, стоявшее у двери.
– Ты, надеюсь, не забываешь о ежегодном медосмотре у мадам Бриссетт?
– Ну мама!
– Что: мама! Это важно, я тебе говорю.
Трио весельчаков удалилось, и мы обе пошли спать.
Прежде чем у нее осыпались волосы, Мюриель любила повторять, что в пятьдесят лет женщины должны сосредоточиться именно на них, поскольку из всех частей тела волосы более всего не подвластны времени, важно только поддерживать нужный цвет.
На следующий день, во время утреннего туалета, я думала о Мюриель и любовалась своей шевелюрой. Я как бы спрашивала: «Ну, и как они тебе?» Мне нравились мои волосы: одновременно прямые и пышные, блестящие, кончики завивались вокруг щек, челка волною лежала вдоль лба. «Я хотела бы прическу как у Джекки Кеннеди, в ту пору когда она была first lady, вы понимаете, что я имею в виду?» Именно так я сформулировала свою просьбу парикмахеру из салона на бульваре Сен-Лоран. Там меня уже ждала Ребекка. В салоне громко играла музыка, и парикмахер нахмурил брови, поджав пухлые губы. «Джекки Кеннеди! Джекки Кеннеди!» – стараясь перекричать музыку, громко повторила я. Но результат превзошел все ожидания. Я была в восторге: не каждый день присутствуешь на презентации журнала, и не каждый день идешь на встречу своей дочери и ее друга детства в надежде разжечь любовную искру, а кто знает, может, и любовный фейерверк?
Я накладывала тени на веки в ванной комнате, когда раздался звонок в дверь. Я пошла открывать. Стоявший у порога мужчина с невозмутимым видом начал рассматривать прогнившие деревянные перила. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, кто это был: ну да, тот самый высокий брюнет в костюме в полосочку, который накануне загонял своих детей в машину. Разница была лишь в том, что он был одет в джинсы и кожаную куртку.
– Да? – отозвалась я.
Вблизи он выглядел старше. На его лице можно было разглядеть сетку морщин вокруг глаз, а тень от бороды затемняла его серые щеки. Он протянул мне руку:
– Мадам Леклер? Меня зовут Венсан, я Ребеккин друг. Моя квартира как раз под вами.
Я почувствовала, как холодок побежал по моему телу.
– О, – забормотала я, пожимая ему руку. – Очень приятно.
– И мне. Я видел, как вы приехали вчера утром. Ребекка говорила мне, что вы к ней на несколько дней. Это ваша машина здесь припаркована?
Мне пришлось вытянуть шею, чтобы увидеть улицу через балконные перила. Венсан указывал на мою «джетту». Поскольку с тех пор, как я приехала, я ходила пешком, она так и стояла на том же месте.
– Да, да. А что?
Он вытер кончик носа рукавом своей старой кожаной куртки, после чего сообщил, что с первого апреля муниципальные служащие убирают правую сторону улицы между пятью с половиной и шестью с половиной часами вечера по вторникам и что мне нужно переставить машину, если я не хочу получить штраф.
Пока Венсан объяснял мне все это, я и впрямь смогла убедиться, что на правой стороне тротуара осталась только моя «джетта». За ней еще стояла «тойота». Я взглянула на часы, стрелки которой показывали пять двадцать пять, и чертыхнулась. Я собиралась уйти от Ребекки в половине шестого и взять такси, чтобы избежать толпу на отборочный хоккейный матч, из-за которого, как было сказано в новостях, на улицах образовались пробки.
– Вот не везет! – воскликнула я, расстроенная неожиданно возникшей проблемой и забыв на миг о присутствии Венсана.
– Мое дело – предупредить, – заключил он. – У Ребекки-то нет машины, она поэтому и не в курсе.
Пять минут спустя, надев кроссовки поверх нейлоновых чулок (на войне как на войне, решила я), я плюхнулась в свою «джетту» и начала объезжать соседние улицы. В большинстве из них запрет на стоянку распространялся на каждую вторую улицу, так что там, где можно было припарковаться, машины стояли впритык бампер к бамперу. Единственные свободные места сохранялись лишь за владельцами наклеек со специальными разрешениями. Заприметив наконец местечко под серебристым кленом, я нажала на газ. Но, как только поравнялась с ним, обнаружила пожарный кран на тротуаре. Черт, вот черт! Все улицы были односторонними и вдобавок ко всему с одной полосой движения. Машины едва ползли, останавливаясь при этом на каждом перекрестке, уступая дорогу пешеходам, большинство из которых, судя по одежде и сумкам для ноутбуков, возвращались домой. И в этот самый злополучный момент раздался звонок мобильника. Это был Пьер.
– Ты где?
– В машине. Мне нужно ее переставить. Тут улицу убирают. Это кошмар какой-то, кручусь на месте уже пятнадцать минут. Только, ради бога, не говори, что ты меня предупреждал.
– Я предупреждал.
– Я вешаю трубку.
– Слушай, где чек для водопроводчика?
Сколько улиц проехала я таким образом, сказать трудно. Время бежало на циферблате моей «джетты» и, словно этих бесполезных поисков, как в легенде о Святом Граале, не хватало, чтобы я и так опоздала. На углу улиц Буайе и Мон-Руайаль я оказалась зажатой в пробке: у входа в супермаркет двое полицейских задержали какого-то бомжа. Мужчина был сгорбленным, одет черт-те как, лицо серое, глаза остекленевшие, словно две дыры, в которые вставили зеркала. Обычно, если я вижу полицейских в действии, я сразу вспоминаю своего зятя Марка: может, он с того же участка? Знают ли они друг друга? И не у них ли он научился грубым анекдотам? Но на сей раз я думала не об этом. Глядя на бомжа, который был настолько не мыт, что полицейские предусмотрительно натянули на руки перчатки, я подумала: «Почему этот вонючий попрошайка, этот отморозок живет на свете? Почему он не умер в автокатастрофе или от рака? Кого бы это огорчило?» Пока один из полицейских скомандовал ему открыть рюкзак, я размышляла о том, что человечество явно выиграло бы, если бы были пересмотрены критерии естественного отбора. «Ну, кому было бы хуже, если бы он сдох?» – вертелось в моей голове. Я понимала, что моя точка зрения была социально неприемлемой, поскольку в ней отсутствовало всякое сочувствие и она противоречила принципу любви к ближнему, который я, однако, в течение тридцати лет пыталась привить своим ученикам. Вот почему, стараясь отогнать от себя эти мысли, я нажала на сигнал, чем вызвала панику у автомобилистов. При этом один возмущенный пешеход – парень лет двадцати – постучал по багажнику моей машины и повертел пальцем у виска. Он что-то прокричал мне вслед, но я не разобрала его слов.
Несколько минут спустя я вернулась на исходную позицию. «Тем хуже, – решила я, – схлопочу штраф». Было почти шесть часов. «Тойота» куда-то исчезла, так что моя «джетта» была отныне единственной машиной, не отвечающей нормам муниципального регламента. В тот момент, когда я двинулась к крутой лестнице, из дома показался Венсан. Лицо его изобразило удивление, когда он увидел, что моя машина стоит, как и раньше, на том же месте.
– Что поделать, везде все занято! – закричала ему я с лестницы.
Мне нужно было зайти к Ребекке, чтобы надеть туфли на каблуках и вызвать такси. Едва я закрыла дверь, в нее позвонили. Это опять был Венсан: своими толстыми пальцами он поигрывал ключами.
– Послушайте, мадам Леклер, – мы вот как сделаем. Я сейчас еду на хоккей, а сам я припарковался справа. Так что можете занять мое место.
Я чуть было не вскричала: «Слушай, парень! Ты что, раньше об этом подумать не мог?»
– Но вам еще труднее будет найти место в центре города. В новостях уже прошла информация.
Венсан объяснил мне, что он работал в одном из небоскребов на бульваре Рене-Левек и у него там было свое круглосуточное место на стоянке.