– Может, и очаровательная. Я не против. Но когда она начинает рассказывать, как уроки прыжков на батуте изменили ее судьбу, сразу становится ясно: девушка умом не блещет.
– А ты, что ли, блещешь?
Вы выскакиваете пулей из ресторана, оставив ему счет. И забудьте о чувстве вины, если платить будет Homo vedettus. Во-первых, за одно утро он получает столько, сколько вы за месяц, но самое главное: хорошенько подумайте о том, что пора бы вам начать откладывать деньги на психотерапевта к тому моменту, когда вы созреете для того, чтобы разобраться во всей этой истории.
На голове у него кепочка, лицо закрыто темными очками, но, когда вы оказываетесь с ним в людных местах, Homo vedettus тянет вас за рукав в переулки.
– Меня могут узнать. И пойдут потом до дома по пятам. Им же все нужно знать.
Вы ковыляете за ним на высоких каблуках, вас бесит все вокруг: лужи, переполненные до краев мусорные баки, писающие бродяги. Он говорит, что вы – принцесса на горошине. Ответьте ему, что он параноик, и пронаблюдайте за его реакцией.
– Да если бы мне было надо, я мог бы запросто тебе изменить. Я – известный человек. За мной стаями бегают девчонки. Отбою нет! Но у меня это все уже было. А ты должна ценить, что я с тобой.
– Так, значит, то, что мне о тебе говорили, правда?
– Понимаешь: я – звезда. На меня бабы вешаются.
Все сложно и запутанно. Когда у вас конфликт с Homo anonymus, он просто выбегает из дому – глотнуть воздуха. В крайнем случае, переезжает на несколько дней к друзьям. У Homo vedettus все иначе: он покупает авиабилет в Париж, чтобы провести там четыре-пять дней в пятизвездочном отеле. По возвращении он объявляет вам, что привел свои угрозы в действие, познакомившись в баре с одной парижанкой, понятия не имевшей, кто он такой. И какой же вывод вы должны сделать? Что он впервые в постели был в роли обычного Homo anonymus? И что получал от этого дикое наслаждение?
Вы стараетесь не принимать это близко к сердцу, однако вам все больше очевидна дистанция, которая отделяет вас от него. А вдруг Homo vedettus просто-напросто существо, живущее в одиночку на некой планете, убежденное в том, что все остальные крутятся на орбите вокруг него? И найдется ли когда-нибудь местечко для другого человека, живущего рядом с ним? Вас начинают одолевать сомнения.
Таким образом, скорее всего не случайно, что Homo vedettus все чаще повторяет, что вы его не понимаете. Однажды утром он вас выставляет за дверь. Он доносит ваши чемоданы до такси. Он целует вас на прощание. Вам тридцать лет.
– Ты – красивая, – уверяет вас он. – Но я уже все! Лопнуло мое терпение. Надеюсь, ты не будешь сильно переживать.
Постарайтесь отнестись к этому как к освобождению. Homo vedettus обязательно проявится несколько месяцев спустя и заявит вам такое, что хоть стой, хоть падай: он хочет от вас детей. Постарайтесь его не слушать. И когда вы пойдете за продуктами в вашем новом районе, где длинные очереди в супермаркете позволят вам пролистать очередные журналы у кассы, и случайно вы наткнетесь на фотографию Homo vedettus, больше не приходите в волнение. Слегка погладьте глянцевую бумагу и повторите себе, что это и есть его родная стихия, а супружеское ложе тут вовсе ни при чем.
Ребекка Леклер, род. в 1976 г. Журналистка. Живет в Монреале. Вы замужем за психопатом? Для ваших текстов и откликов – см. сайт www. Pandoramag.ca
Я закрыла журнал и уставилась на овальный узор на мраморном полу, он повторялся на нем, как на трафарете, и у меня стала кружиться голова. Не сходя с кресла, я перечитала текст и, честно говоря, не знала, как к нему отнестись: должна ли я была смеяться после этого весьма актуального опуса, написание которого наверняка имело для моей дочери терапевтический эффект, или мне нужно было сожалеть, что в общем-то сугубо личная история оказалась растиражированной в каком количестве? Пяти, десяти, пятнадцати тысяч экземпляров? Это правда, что я не питала особой нежности к Симону и эпизод на даче лишь выкристаллизовал это чувство (впрочем, задавалась я вопросом, уж если Ребекка взялась описывать проступки Симона, почему она не включила и тот злополучный день?), однако, с другой стороны, какой был смысл возвращаться к истории, которая завершилась больше, чем полтора года назад? И еще один вопрос вертелся у меня в голове: почему она позвонила своей подруге, а не своей маме, когда Симон бросил ее в последнюю минуту? Сердце мое сжималось в груди.
Посетители вываливались из актового зала и устремлялись через коридор в холл, где сбивались в кучу перед крутящимися дверьми, чтобы затем исчезнуть в неизвестном направлении. Я посмотрела на часы: стрелки показывали четверть восьмого. Я вернулась в актовый зал. «Что ж, – уговаривала я себя, – если ей нужно было выпустить пар, то…» Около бара щебетала группка девиц, все, как одна, одетые в платья с вырезом, отделанным зеленым кружевом, наподобие той, что встречала меня при входе. Сотрудников осталось немного, и я легко заприметила Ребекку: она стояла в компании нескольких человек около окон с тяжелыми шторами. Она рассеянно теребила кисть шторы и, казалось, не вникала в разговор.
В такси, мчавшемся по ул. Шербрук по направлению к авеню дю Парк, Ребекка высморкалась и положила мне на колени экземпляр «Пандоры».
– Мне хотелось сделать тебе сюрприз! – сказала она. – Поэтому я и решила, что лучше нам с тобой сегодня вечером побыть вдвоем. Отпразднуем выход материала, в котором я впервые рассказала о своем, личном. Он все же оригинальнее предыдущих, а?
По радио передавали хоккейный матч. Я задумалась на несколько секунд.
– А твой роман о мадемуазель Анне и ее школе в Новой Франции? Ты его забросила?
Ребекка расхохоталась, и наши с шофером взгляды встретились в этот момент в зеркале такси.
– Мамочка, я тебя умоляю! – выдохнула наконец Ребекка.
– Что?
– Когда мне захотелось написать тот роман, мне было двадцать. Вот глупость была, а?.. У меня в ту пору мозги были заморочены «Девушками из Калеба»[12].
Скроив кислую мину, Ребекка отвернула голову и уставилась в окно. Мне стало ясно, что наше общение временно прервано. Такое, в сущности, случалось с Ребеккой нередко, когда мы оказывались с ней вдвоем. Вначале все шло хорошо, и она была в веселом настроении. Потом вдруг ни с того ни с сего, чаще всего когда заходила речь о чем-то, что касалось ее лично, а порой безо всякой причины, она становилась чужой, далекой, отстраненной, и у меня возникало впечатление, что она начинала смотреть на меня свысока, поскольку все, что я ни говорила, вызывало у нее лишь цоканье языком или вздохи. «Я не понимаю, в какой момент ее замыкает», – часто делилась я своими тревогами с Пьером. «Да она просто манипулирует тобой», – отвечал он, вызывая во мне неприятные чувства. Что он мог понимать в этом во всем? До знакомства со мной он был дважды женат, но детей так и не завел. Но правдой было и то, что, когда Ребекка уходила в себя, я невольно начинала думать, что не оправдала ее ожиданий, и это меня каждый раз огорчало.
Неоновые вывески магазинов на тротуарах ул. Шербрук отбрасывали бледный свет. Я подумала: а с каких это пор Ребекка разлюбила «Девушек из Калеба», эту чудную трилогию, два первых тома которой я подарила ей на Рождество много лет назад? Запершись тогда в своей комнате, она проглотила их в считанные дни. И вот еще воспоминание: Валери, Ребекка и я долгими зимними вечерами сидим все вместе перед горящим камином и наслаждаемся телеэкранизацией романа. Даже Жан-Клод, если не задерживался на работе, присоединялся к нам. Поскольку мой муж провел детство в сельской местности, ему особенно нравилась фактура фильма: дремучие леса, снежные просторы, спящее поле, домашние животные на ферме, сбор урожая – все это вызывало в нем ностальгию, которую мне трудно было понять: в возрасте восемнадцати лет он отчалил из отчего дома и больше туда уже не возвращался, если не считать его последнего пути.
Вдруг такси резко затормозило. Мы с Ребеккой вцепились в сиденье. Шофер выругался в адрес машины, которая подрезала нам дорогу. Я разгладила свое платье по бокам, и Ребекка повернулась ко мне, на ее лице уже не было обиды.
– Ты, мамочка, вполне можешь признаться, что считаешь мой текст глупым, и все тут. Тебе он и не обязан нравиться.
– Я-то считаю, что написано очень хорошо. Он, как это говорится? Убойный?
– Забойный.
– Вот именно. Но я вот чего боюсь: а правильно ли ты поступаешь, выкладывая всем подробности своей личной жизни? Может, стоит умолчать о некоторых интимных моментах, тем более что они порой сомнительны?
Ребекка кивнула головой, отчего развязался розовый шарф на ее шее.
– У меня от газеты отличная страховка, – отреагировала она. – После разрыва с Симоном я была у психолога. Знаешь, что он мне сказал? Одна из причин, по которым я допустила к себе такое отношение, это то, что ты ползала на четвереньках перед папой и при этом служила мне единственным примером для подражания.
Я едва сдержала свое возмущение.
– Какой подлец!
– Ну да! Продолжай дальше прятать голову в песок!
– А твоя сестричка Валери? Она – что? Как ты можешь объяснить, что у нее все в порядке с Марком, а? У вас же один пример для подражания был!
– Ну, мам…
– Что мам?
– Марк – полицейский. Это бык, который всех подавляет и подминает под себя, ты что, так не считаешь?
«A вдруг моя бедная дочь, сама того не желая, хочет вписать всех нас в свой бред?» – пронеслось у меня в голове. Я набрала побольше воздуха в легкие и постаралась продолжить разговор в более ласковом тоне.
– Ты никогда не задумывалась над тем, что тебе просто не повезло с Симоном? Такое с каждой может случиться.
Моя дочь бросила на меня взгляд, полный величия и грусти. Она нервно покусывала свои ярко накрашенные губы. «Вы для меня – всё». Разве не она говорила это в день своего тридцатилетия? Мне захотелось стиснуть ее в объятиях.