— Не будем, не будем, — пообещал Воронин.
Минут через двадцать Евдокия Тимофеевна подошла к беседке, в которой курили Воронин, Турецкий и Денис, тщательно стряхивая пепел в бумажный кулек, без всякого дружелюбия поинтересовалась:
— Опять по мою душу, Сергей Николаевич? Чего еще надо-то? Что знала, про то все рассказала. Или еще что стряслось?
— Нет, больше ничего, слава Богу, — успокоил ее капитан Воронин. — Просто вот товарищи из Москвы приехали, хотят с вами пару минут поговорить.
— Посидите с нами немного, Евдокия Тимофеевна, — попросил Турецкий.
Поколебавшись, она присела на краешек скамейки.
— Примите мои самые глубокие соболезнования, — продолжал Турецкий. — Мне не посчастливилось лично быть знакомым с Тимофеем Евсеевичем, но я недавно был в Норильске, и все о нем там вспоминают с огромным уважением и благодарностью за то, что он сделал для города.
— Да чего такого он сделал-то?
— Как — что? Музей истории Норильска.
— Да кому он нужен!
— Вы не правы. Он всем нужен. Не только ученым или журналистам. Всему городу. Да и не только Норильску. Пока существует этот музей — жива человеческая память о прошлом. И прошлое, возможно, не повторится. Скажите, а почему он заинтересовался историей города?
— Младший брат у него в тех лагерях сгинул. Был ранен в войну, попал в плен, а после плена отправили в Норильлаг. Папа и начал искать его.
— Нашел?
— Нет, затерялись документы. Но с тех пор он втянулся во все эти дела. Семнадцать лет, сколько мы там жили, только музеем и занимался. Музей-то не растащили?
— Что вы! Там сейчас образцовый порядок. Два огромных зала в Доме техники, в штат выделили трех научных сотрудников.
— Сподобились! А когда он был, так один спину гнул — с утра до поздней ночи. Вы с кем о папе в Норильске говорили-то?
— С разными людьми. С Верой Федоровной — она сейчас заведует музеем. С Владимиром Семеновичем Смирновым, бывшим начальником норильской экспедиции.
— Как он поживает? По-прежнему на лыжах каждый день бегает?
— Владимир Семенович? — удивился Турецкий. — К сожалению, нет. Он очень тяжело болен. Рак поджелудочной железы. И сам он об этом знает. Но держится хорошо, очень мужественный человек.
— А родинка на левой щеке у него есть?
— Родинка? — переспросил Турецкий. — Не помню. Нет никакой родинки, я бы запомнил, у меня хорошая память на лица.
— Выходит, вы и в самом деле Владимира Семеновича знали, — неожиданно для Турецкого заключила Евдокия Тимофеевна.
— Разумеется, знал. Правда, всего один раз встречался, но разговаривали долго... А что?
— Да так... были тут одни. Уверяли, что чуть ли не друзья со Смирновым. И что каждый день на лыжах катается. И про родинку сразу вспомнили, хотя у него отродясь никакой родинки не было.
— Это были те двое, что приезжали к Тимофею Евсеевичу за два дня до его гибели?
Турецкий достал из папки снимок бывшего капитана спецназа Скворцова — подручного Корейца — по кличке Диспетчер и фоторобот его напарника Мостового.
— Это они?
Евдокия Тимофеевна кивнула:
— Да. Я их хорошо рассмотрела. Кто они?
— Один из них, возможно, убийца Тимофея Евсеевича. Скорее всего, этот вот, пожилой.
— А вы кто?
— Товарищи из Генеральной прокуратуры России, — представил гостей капитан Воронин. — Александр Борисович — старший следователь по особо важным делам при генеральном прокуроре.
— Вон оно как. За что же папе честь такая? Старший следователь при генеральном прокуроре! Жил человек — никому до него дела не было. А помер — так сразу следователь по особо важным делам!
— Убийство любого человека — для нас особо важное дело, — сказал Турецкий. — А смерть Тимофея Евсеевича я воспринимаю и как свое личное дело. У нас существует закон об охране членов Конституционного суда, многих других должностных лиц. Будь моя воля, я принял бы закон об особой защите архивариусов. Потому что, как правильно сказал Владимир Семенович Смирнов, историю делают архивариусы.
— Это как понять? — поинтересовался капитан Воронин.
Турецкий повторил то, что в Норильске ему говорил Смирнов:
— Великие мира сего совершают подвиги или преступления, но память о них хранят архивы. Если бы этого не было, человечество находилось бы еще где-то в пещерном периоде.
— Никогда об этом не думал, — сказал Воронин.
— О чем эти двое разговаривали с Тимофеем Евсеевичем? — обратился Турецкий к Евдокии Тимофеевне.
— Да я почти ничего и не слышала — пол мыла, готовкой занималась.
— Если не хотите говорить — не надо. Только про то, что вы ничего не слышали, — тоже не надо. Окна были открыты, а скамейка под яблоней — она ведь близко от окон стояла.
— Ну слышала, конечно, кое-что, — сказала Евдокия Тимофеевна. — Молодой в основном молчал. Старший говорил. Сначала заливал, какие они большие друзья со Смирновым, как вместе на лыжах по тундре катались... А папа-то знал, что Владимир Семенович давно болен и из дома не выходит. Потом про родинку папа специально спросил...
— Ну, он у вас был прямо разведчик!
— Не разведчик. Папа просто очень умный человек был.
— Это больше чем разведчик, — согласился Турецкий.
— Ну а потом старший начал говорить, что Смирнов поручил им взять у папы какие-то документы для музея. Папа сказал, что он давно отослал их в Норильск, еще с полгода назад. Заставил даже меня найти почтовые квитанции и показал им.
— Какие квитанции?
— А он время от времени отправлял новые материалы в музей. Накопает в разных книгах, на карточки выпишет и отправляет. Я их на почту и относила.
— Не было среди них большого пакета, примерно как шесть бухгалтерских книг?
— Может, и был, не помню, я много бандеролей в Норильск отправила. Они, кстати, тоже про такой пакет спрашивали.
— И что им ответил Тимофей Евсеевич?
— Да то же самое. Все, что было, отослал, а конкретно — не помню, мол, память стариковская. А память у него была, между прочим, получше, чем у какого молодого.
— Как они с ним разговаривали? Мирно? Угрожали?
— Нет, не угрожали. Уговаривали. Даже деньги предлагали. Папа сказал им, что и рад бы продать документы, только нет их у него. С тем они и уехали... Как вы сказали насчет архивариусов?
— «Историю делают архивариусы». Эта фраза форс-пароль, — объяснил он Денису и капитану Воронину. — Смирнов в молодости был начальником полковой контрразведки. Условная фраза для чрезвычайных обстоятельств. Они договорились с Тимофеем Евсеевичем, что тот отдаст документы по Имангде только тому человеку, который произнесет этот форс-пароль.
— И Смирнов вам про эту фразу сказал? — спросила Евдокия Тимофеевна.
— Да. Я должен был взять у вашего папы эти документы. Но опоздал — погода в Норильске была нелетная, почти сутки выбирался...
— Можно на ваш документ взглянуть?
— Пожалуйста.
Евдокия Тимофеевна внимательно рассмотрела удостоверение Турецкого и вернула его. Сказала:
— Посидите чуток, я сейчас...
Минут через пять она вышла из какого-то хозблока. В руках у нее был бачок для мусора с жестяной крышкой и надписью на боку: «Детсад «Зайчик». Она поставила бачок на скамейку, сняла крышку, из-под мусора вытащила увесистый пакет, плотно упакованный в целлофан, и вручила Турецкому.
— Вот они... Когда те двое уехали, папа отдал мне этот пакет, велел хорошо спрятать и отдать только тому, кто приедет от Смирнова и скажет ту самую фразу. Вы приехали от Смирнова и сказали эту фразу. Так что забирайте.
Турецкий развернул целлофан. Под ним было шесть толстых буровых журналов.
Денис, капитан Воронин и сам Турецкий молча смотрели на эти бесценные документы, оплаченные такой страшной ценой.
Потом Турецкий проговорил, чувствуя, как от волнения в его голосе появилась явственная хрипотца:
— Кто меня уверял, что старый больной человек не выдержит пыток? Да, требовать геройства от человека — бессовестно. Только сам от себя он может этого потребовать. Евдокия Тимофеевна, ваш папа был великий человек. Великий, говорю я вам! Он спас Норильск от беспамятства. А теперь уберег город от разграбления. Денис, в бардачке твоего «фиата» — бутылка «Скотч-виски», тащи ее сюда!
Через минуту пузатая бутылка, прихваченная Турецким из ресторана Дома журналиста, стояла в центре столика в беседке, а содержимое было разлито по пластмассовым стакашкам.
Турецкий взял свой стакан.
— Помянем Тимофея Евсеевича. Великого человека. И настоящего архивариуса.
И они помянули.
5
Первому заместителю начальника МУРа полковнику Грязнову от начальника 3-го отдела майора Софронова
РАПОРТ
31 июля с. г. в 17.00 вами было отдано распоряжение взять под оперативное наблюдение автомобиль марки «ВАЗ-2106» красного цвета, принадлежащий ст. следователю по особо важным делам при Генеральном прокуроре РФ А Б. Турецкому. Автомобиль был оставлен им на Суворовском бульваре в непосредственной близости от Центрального Дома журналиста. Во время оперативного совещания вами было высказано предположение, что преступными элементами будет предпринята попытка подложить в этот автомобиль взрывное устройство. В этом случае членам оперативной группы предписывалось арестовать человека, который попытается это сделать,- а взрывное устройство обезвредить с помощью специалистов-саперов.
Выполнение вашего распоряжения было поручено мной оперативной группе под руководство старшего оперуполномоченного Дворцова.
Как следует из рапорта ст. лейтенанта Дворцова, около часа ночи 1 августа с. г. рядом с автомобилем «ВАЗ-2106» припарковалась «Нива» красного цвета. Водитель «Нивы» снял переднее колесо со своей машины и оставил ее на домкрате. Пользуясь отсутствием прохожих, под видом ремонта своего автомобиля он приблизился к машине «ВАЗ-2106», вскрыл отмычкой салон и подложил под водительское сиденье безобо-лочковое взрывное устройство, эквивалентное примерно 250 граммам тротила, соединив чеку взрывателя с педалью сцепления. После чего запер салон автомобиля «ВАЗ-2106», поставил на место колесо своей машины и был намерен уехать. В этот момент он был арестован членами оперативной группы ст. лейтенанта Дворцова. При обыске у него был изъят пистолет Макарова, а из салона его «Нивы» было извлечено еще одно взрывное устройство, аналогичное тому, что было установлено им в автомобиле «ВАЗ-2106». У задержанного были изъяты следующие документы: паспорт на имя Мостового Бориса Степановича, 1940 г. р., прописанного в г. Москве по ул. Малая Бронная, 17а, кв. 36, а также водительское удостоверение и удостоверение пенсионера Вооруженных Сил на то же имя.