— Какое же решение вы приняли? — спросил Денис.
— Ждать. И слава Богу, что я его принял. Потому что после покушения на Дорофеева стало ясно, что он «кабанчик». Думаю, вы знаете, что это значит?
— Знаем, — кивнул Денис.
— Грешно сказать, но я готов был молиться, чтобы это покушение произошло, — помолчав, продолжал Пономарев. — Представьте себе. Неудачное, конечно. Охрану усилил, в бронежилет едва ли не впихивал. И когда случилось, как камень с души упал. Эти миллионы — мать их, перетопчемся. А узнать, что столько лет служил мерзавцу и уважал его — это, знаете ли...
— Знаем, Анатолий Андреевич, — сказал Турецкий. — Очень хорошо знаем. И вы и мы. Весь великий советский народ. Потому что, как выяснилось, всю жизнь служили мерзавцам.
— Да, служили, — согласился Пономарев. — Но кто их уважал?
— Были и такие времена, — возразил Турецкий. — Не просто уважали — боготворили. Мать рассказывала: люди рыдали, когда узнали о смерти Сталина. Какое-то дьявольское наваждение. Было, — уточнил он. — Неужели это «было» нисколько не примиряет вас с новыми временами?
— Вы опять влезаете в политический диспут, — предостерег Денис. — Скажите, Анатолий Андреевич, что больше всего встревожило вас в разговоре Дорофеева с этим консультантом ассоциации «Восход»? Требование перевести сто двадцать четыре миллиона со счета Никитина?
— Нет. Его слова: «Получите дальнейшие указания».
— Что они могут означать? Мы пытались понять, но ни к каким определенным выводам не пришли.
— Значит, есть кое-что, чего и вы не знаете. Я пришел.
— Вы не могли прослушать разговор, потому что все «жучки» в кабинете Дорофеева нейтрализованы нашей глушилкой.
— Не слышал я никакого разговора. Просто понял.
— Сейчас и вы поймете, — пообещал Пономарев. — Сегодня к полудню на резервном счету Народного банка было уже триста семьдесят миллионов долларов. Сейчас наверняка больше. Для чего, по-вашему, аккумулируются такие деньги?
— А по-вашему? — спросил Турецкий.
— Чтобы перевести их на Запад. По любому липовому контракту. Это и есть «дальнейшие указания», которые должен получить Дорофеев. Или уже получил. И он их выполнит. Потому что должен спасти семью.
— Но... Наверное, это не так-то просто — осуществить такой трансферт? — предположил Турецкий.
— Мне объяснили: по системе «Интернет» это делается за считанные минуты. И после этого Дорофеева наверняка убьют. Поэтому я к вам и пришел. У вас прямые выходы на МУР, на Генпрокуратуру, даже на Совет Безопасности. Нужно немедленно арестовать этого Ермолаева.
Турецкий и Денис с недоумением переглянулись. Пономарев заметил это, но истолковал по-своему.
— Вы хотите спросить — за что. За что угодно. За шантаж, например. Или вымогательство. Просто задержать на тридцать суток по президентскому указу.
— Но... — неуверенно сказал Турецкий. И вдруг до него дошло. — Кличка Бурбон вам что-нибудь говорит?
— Бурбон? — переспросил Пономарев. — Конечно. Проходил по связям Корейца. Корейца разрабатывал мой отдел.
— А Бурбона — не ваш?
— Другой.
— И вы, естественно, не обменивались информацией?
— Что за дурацкий вопрос? В необходимой степени.
— А степень необходимости определял, видимо, тот, кто стоял над всеми отделами?
— Само собой.
Турецкий обернулся к Денису:
— Чувствуешь, какая была организация? Сказка! Я был не прав. КГБ нужно было обязательно сохранить. И превратить в действующий филиал Исторического музея. И водить туда на экскурсии студентов юрфака... Видите ли, Анатолий Андреевич, ваше пожелание об аресте Ермолаева невыполнимо ни практически, ни теоретически. От кого бы ни исходил этот приказ — хоть от Генерального секретаря Организации Объединенных Наций.
Он умолк, ожидая, что сейчас Пономарев спросит: «Почему?» И он спросил:
— Почему?
— Потому что консультант внешнеторговой ассоциации «Восход» Николай Иванович Ермолаев и Бурбон — одно и то же лицо. И лицо это было убито выстрелом из гранатомета возле дома номер пятнадцать по улице Маршала Катукова. И по этой естественной причине никаких «дальнейших указаний» господину Дорофееву не давало и дать не могло. А у господина Дорофеева не было никаких причин беспокоиться о безопасности своей семьи, потому что семья его давно уже находится не в Афинах, а совсем в другом месте. А триста семьдесят миллионов долларов, которые собраны на счетах Народного банка, предназначены не для ее спасения, а совсем для других целей. Только не спрашивайте меня сейчас, для каких. Вы были с нами откровенны в большей степени. Мы будем с вами откровенны абсолютно. Сейчас Денис Андреевич даст вам все материалы по этому делу, которыми мы располагаем, и вы ознакомитесь с ними. А потом продолжим нашу беседу.
— Все? — спросил Денис.
— Абсолютно все, — подтвердил Турецкий.
— И даже...
—Да.
— И их тоже.
— Но ведь...
— Ты прав. Но сейчас это не имеет значения.
— Значит, все?
— Я же сказал — все.
Денис вытащил из сейфа пухлую папку и положил перед Пономаревым.
— Располагайтесь поудобней и читайте, — предложил Турецкий. — Кое-что из этих материалов вы знаете, но многое будет в новинку. И боюсь, что чтение не принесет вам душевного спокойствия. Увы. А мы с Денисом пойдем в кафешку на углу и выпьем по банке пива. Минут через сорок вернемся. Думаю, этого времени вам хватит...
Пока шли в кафе, пока устраивались за белым пластмассовым столиком, пока разливали «Баварию» по стакашкам и ждали, когда осядет пена, оба молчали. Потом Денис спросил, рассеянно, словно бы думая о чем-то совсем другом:
— Мы не ошиблись?
— В чем?
— Что дали ему все материалы? Там даже копии допросов, которых мы вообще не должны иметь. Не имеем права.
Турецкий ответил, так же безучастно:
— Не знаю. Может, и ошиблись.
— А тогда — зачем же дали?
— Не знаю, — повторил Турецкий. — Просто почувствовал: нужно. Мы же обещали быть откровенными. Иногда стоит выполнять обещания.
— Но не всегда.
— Всегда. Только не всегда получается...
Закурили. Взяли еще по банке «Баварии».
Ничего было пиво. Неплохое. Но настоящее баварское напоминало только названием.
— Не успел вам сказать, — вспомнил Денис. — Просекли мои ребята, где этот Никитин-Погодин красит волосы. Частный мастер. Возле Никитских. Заезжает к нему раз в три-четыре дня. Подкрашивает волосы, а корни — черные. И крем у него в номере нашли. Две банки без этикеток. В одной — для загара. Как настоящий загар. И ничем не смывается. В другой — чтобы снимать этот загар. А усов не нашли. Выбросил, наверное. Решил, видно, что больше не понадобятся... — Он помолчал и заключил, как бы подводя итог своим раздумьям: — Странная все-таки жизнь. Вот люди бегают туда-сюда. Каждый думает о своем. А если бы вдруг закричали о том, что у каждого на душе? Что было бы?
— Сумасшедший дом, — предположил Турецкий.
— Нет. Мне приходилось бывать в психушке.
Там в основном все молчат. Каждый о своем. А кто кричит, того связывают и вкатывают укол. И получается как в обычной жизни. Так чем же отличается обычная жизнь от сумасшедшего дома? Выходит, ничем?
— Поздравляю, — сказал Турецкий. — Следующий твой вопрос будет: в чем смысл жизни? Свеженький вопрос.
— А вы о чем думаете?
— Я, к сожалению, человек приземленный. Возраст, видно, уже сказывается. И думаю я вот о чем... Помнишь тот телефонный звонок из Нью-Йорка в гостиницу «Космос»?
— «Приступайте». «Вас понял». Этот?
— Да. Только тот, кто звонил из Нью-Йорка, сказал не «приступайте», а «приступаем».
— А какая разница? — спросил Денис.
— Если вдуматься, есть. Можно, конечно, это «приступаем» понять как «приступайте». Но можно и по-другому: мы приступаем здесь, в Нью-Йорке, а вы — в Москве.
— Как говорят наши северные братья — чукчи:
— О великий и могучий русского языка!
— Вот именно, — кивнул Турецкий и взглянул на часы. — Пожалуй, пора...
На пороге «Глории» их перехватил Макс. Он был в обычной красной футболке с потным пятном на груди. И что-то не показалось Турецкому, что за время своих бдений за компьютером он хоть на килограмм похудел. Вспотел — да, а насчет похудеть — этого не случилось.
— С тебя бутылка «Амаретто», — заявил он Денису.
— Две, — сразу согласился тот. — Вник?
— И что?
— «Стройинвест». Зарегистрирован неделю назад. Учредитель — Народный банк. И бабки их же.
— Ну, дядя Саша! Что вы на это скажете?
— Пока ничего...
Пономарева они нашли в кабинете директора «Глории» на том же месте, где и оставили. Он грузно обосновался в директорском кресле: сидел уставший, откинувшись на спинку. Все бумаги были сложены в папку, а на столе перед ним лежали все фотороботы и снимки Никитина и Погодина, в том числе и черно-белый отпечаток, собственноручно разрисованный Турецким еще в Норильске. Начальник службы безопасности Народного банка и не подумал уступить директорское кресло Денису. Он лишь сделал короткое движение рукой: садитесь — и указал на один из снимков:
— Кто это?
— Настоящий Никитин, — ответил Денис.
— А это?
— Тот, кто убил Бурбона.
— А это?
— Его напарник.
— Хорошая работа, — помолчав, произнес Пономарев, и не понятно было, имеет ли он в виду качество снимков и фотороботов или собранные в папке документы. — Как я понял, все разговоры, которые идут здесь, записываются? Сейчас тоже?
— Если вы против, мы можем стереть пленку. Сейчас же, при вас, — предложил Денис.
Пономарев отказался:
— Нет, пусть... Пусть! То, что я вам сейчас расскажу, — государственная тайна. — В восьмидесятом году мы начали агентурно-оперативную разработку банды Корейца. В последующие три года внедрили в его окружение своих людей. Двух агентов подвели к нему, когда он сидел в Тулуне. Потом — через них — еще двоих. Одному не повезло — прокололся, пришлось вывести из игры.
— Что это значит? — спросил Денис. — Убрать?