ва вины перед летом. Как будто прогуливаешь единственно важный урок. Лучше бы в школе нас учили тому, как жить летом, а не математике.
Берлин строится и перестраивается заново, набрасывая строительные леса и расставляя краны. Урны и тумбы тут же покрываются граффити и наклейками. Город сразу метит всё новое, чтобы сделать его своим. Здесь молодость обрушивается на тебя повсюду. Если бы не все эти потрёпанные велосипеды, гигантские муралы, граффити и теги, можно было бы подумать, что каждое утро Берлин просыпается новым. Сведи все эти татуировки города, как того требуют ноффити[28], – и Берлин сразу состарится.
У Коннопке-имбиса под эстакадой три человека ждут очереди, чтобы вцепиться в горячую карривурст. Одни улицы Берлина пропахли кебабом и шавармой, другие – поменяли дёнеры на спаржу, авокадо, вегетарианский дюрюм и тофу.
Заказав пиццу со спаржей, я зашла в шпети за водой. Из-за огромных коробок дальше входа не пройти.
– Тренажёры спортивные доставили, а хозяйки дома нет. Попросила подержать здесь, пока с работы не придёт, – сказал хозяин шпети. – Каждый вечер к нам за пивом спускалась, а теперь – тренажёры купила.
В Мауэрпарке с полусухой вытоптанной травой грязно и многолюдно. Люди отдыхали на траве, среди мусора, – с собаками, едой, гитарами. В парке ещё осталось несколько сотен метров Берлинской стены. Вечный позвоночник, пронизывающий город, исчез за граффити.
– Покатаешь меня? – спросил мужчина в шляпе, сев на высокие качели.
Я толкала его снова и снова – а он, взлетая, радовался как ребёнок, нашедший пятьдесят евро. Сорокалетние морщины Ральфа не подходили глазам – им больше пятнадцати не дашь. Строгие брюки были ему велики и косо смотрели на выцветшую майку с еле угадываемым силуэтом Микки Мауса. Качели поднимались всё выше, и шляпа Ральфа слетела. Он спрыгнул, отряхнул шляпу и надел её на меня.
– Садись!
Полностью приняв полёт, я наслаждалась незнакомым движением. Лёгким и просторным. Было неважно, слетит шляпа или нет, закружится голова или нет, стемнеет или рассветёт, – лишь бы качели не останавливались.
Поздоровавшись со старухой, собиравшей бутылки, Ральф достал из кустов большую сумку. В неё он сложил валявшееся в кустах оборудование.
– Твоя гитара?
– Пою здесь иногда. Правда, местные против. Мой усилок им мешает. Сегодня стоял вон там, в другой части парка; подошла женщина, облила меня водой. Шумно, говорят. Хотя по сравнению с караоке, которое здесь вопит, – я сама тишина.
– О чём поёшь? Каверы или свои песни?
– Мои. О тёмном ландшафте. В юности я не думал, что мир так жесток. То есть я подозревал, конечно, но избегал этой мысли. Потом, когда очнулся, лет под сорок, это инфицировало весь мой мир. Мне стало страшно в Берлине. Особенно вечерами. Многие уезжают отсюда, им не нравится, что Берлин превратился в сплошной Котти. Говорят, Берлин пора переименовать в Кройцберг. Хотя по мне, он всегда таким и был, но я был другим. Любил темноту. Тебе не страшно жить?
– Страшно.
– И что ты делаешь? Когда понимаешь, что деньги и прочее не помогают от хаоса.
– На качелях катаюсь.
– Значит, у тебя ещё есть этот защитный инстинкт, который даёт утешение. Я его потерял.
– Пытаюсь как-то двигаться.
– Сегодня истерия передвижений.
– Иначе с ума можно сойти.
– Или петь песни. Слушай, у меня в тех кустах ещё чемодан. Поможешь отнести? Тут недалеко. Друг в кнайпе работает, полежит пока у него. Софи и её подруги выгнали меня из WG[29].
– Жена?
– Подруга. Боюсь, что уйдёт. Я уже не могу. Стал спать с другими, чтобы быть готовым к тому, что она уйдёт. Каждый раз выбираю всё лучше и лучше. И чем лучше выбираю, тем сильнее чувствую, что уйдёт. Наверное, у неё кто-то есть. Пять раз уже ей изменил. Я не знаю. Не могу остановиться. Это как… как… стоишь посреди реки на торчащем из неё столбе, а вокруг вода. Расставляешь вокруг ещё несколько столбов, которые ведут к берегу. Боишься, что столб, на котором стоишь, уйдёт под воду. И ты вместе с ним. И расставляешь – другие столбы, и скользишь – от одного к другому.
– Плавать не умеешь?
– Думаешь, в Берлине так легко кого-то найти? Здесь больше половины квартир – квартиры на одного.
– Она знает, что ты изменяешь?
– Нет, конечно. Сразу уйдёт, если узна́ет.
– А так не уйдёт?
– Уйдёт. Но я буду готов. С одной стороны, я не могу без неё. С другой – чувствую, что виноват перед ней. Иногда мне не по себе. Кажется, она хочет, чтобы я был её собственностью, но так быть не может. Моя любовь ни к кому никогда не кончается. Женщину я не оставляю. Жду, пока попросит уйти.
– А если женщина никогда от тебя не уйдёт, а ты уже с ней быть не хочешь?
– Такого ещё не было. Рано или поздно она уходит. Если не уходит – значит, время ещё не пришло. Если я люблю, то часто тех, с кем быть невозможно, с кем можно сойти с ума. Вот как с Софи. Поэтому сплю с другими, пытаюсь сосредоточиться не на этом невозможном, а на остальных чувствах. Любить спокойно. Тогда можно любить нескольких. Если бы могло быть по-другому… Сколько ни старайся – не получится, правда. Все эти лица, которые мы любим, – они… становятся песочными, они разлетаются ещё до того, как успеваешь их запомнить. Наверное, самозащита срабатывает, потому что это действительно как в пропасть смотреть. Чтобы не прокручивать это лицо постоянно, не сходить с ума от его красоты. И только изредка промелькнёт – с улыбкой, или с поворотом каким-то, миллионные доли секунды, – вижу лицо целиком. И опять – рассыпается. Недавно мы лежали с Софи рядом, уснули. И она мне снится. Ни разу такого ещё не было, чтобы снился человек, с которым лежу рядом. Во сне я звонил ей из Древнего Рима. Но звонил из телефонной будки, представляешь? А вокруг – развалины, и всё осыпа́лось, края приближались ко мне… Некоторые люди уже упали в эту пропасть Рима, а кто остался – стояли за мной в очереди, чтобы тоже кому-то позвонить, пока они сами не упали в пропасть. Я понимал: надо быстрее говорить с Софи, иначе другие люди не успеют поговорить с теми, кого любят. Края приближались, и скоро бы всё осы́палось. Во сне Софи говорила мне по телефону, что я неправильно её понимаю, что всё ещё возможно. Но Древний Рим осы́пался – и я проснулся. Увидел её шею, песочные волосы. Потом она открыла глаза. Один глаз грустный, другой – весёлый. Никогда такого не видел. Нельзя схватить любовь, потрогать. Бывает такой свет. Знаешь, его редко замечаешь. Когда солнце уже низко – и начинает холодать. Этот свет не похож на яркий утренний или насыщенный вечерний. На траве его особенно хорошо видно. Он едва заметен, он прохладен.
– Как сейчас?
– Нет, уже темнеет.
– Есть люди, которые словно на поверхности, а есть те, которые в глубине. Те, что на поверхности, – они скользят, как водомерки. Легко скользят. Туда-сюда, их ничего не держит. Они на воде. А есть – как рыбы, они – под водой. И вода не даёт им так легко скользить. Рыба, которая в глубине, смотрит наверх – погода ясная, ветра нет, – и она видит водомерку. Водомерка так красиво скользит… Рыбе интересно, потому что она так не может. Не может вылезти из воды и скользить по ней. И водомерка – тоже однажды видит рыбу, ей тоже любопытно, что́ там – в глубине, как это – быть в глубине. Они с разных сторон воды смотрят друг на друга, им интересно, но вместе они быть не могут. Их разделяет эта ватерлиния – линия, по которую они могут погружаться друг в друга. Один – погружаться в глубину, другой – подниматься на поверхность.
– Поэтому я за середину, а не крайности.
– Это разная природа. Какое-то время рыбы и водомерки могут быть вместе на нейтральной полосе, но недолго. Потому что рыба может жить только под водой, а водомерки – скользить по поверхности. Им не нужна глубина. У них нет такой потребности. Эта вода между ними – как стекло. Они смотрят друг на друга через это стекло, но ничего поделать не могут. Если только… Если только один из них не разобьёт это стекло. Эту воду. Вдребезги.
– Зачем рыбе нужны эти водомерки?
– Только они могут дать ей то, чего на глубине нет.
– Дать что?
– Лёгкость. Жить легко, чтобы не тянуло на дно. Чтобы быть невесомым, не привязанным к воде.
К Ральфу подошла чёрно-белая бордер-колли и посмотрела ему в глаза.
– Не бойся. Я его знаю. Это пёс Йенса. Такой же осси, как его хозяин. Живёт на социале. Хотел переселиться в Teepeeland[30], но там с собаками не пускают. А он без пса никуда. И не скажешь, что ещё полгода назад его пускали в «Berghain»[31], – Ральф показал на ворочавшегося в кустах пьяного мужчину в грязных джинсах и футболке с надписью «Antikapitalistische Linke»[32].
Мужчина перевернулся на спину и посмотрел на нас. Встав и подтянув штаны, он задышал перегаром:
– Германию надо спасать!
– От чего? – спросил Ральф.
– От кого!
Йенс огляделся и перешёл на шёпот.
– Дело в том, что мы их не видим. Но они есть.
Он приблизился настолько, что в перегаре, помимо алкоголя, можно было различить ещё и чеснок.
– С другой стороны, эта страна – такая же, как остальные. Я много где был, поездил в своё время. И когда я вернулся – через пятнадцать лет – я ехал из аэропорта в Берлин. За окном было всё то же самое. Такие же деревья. Такое же небо. KaDeWe[33] работает! Я говорил себе: это моя страна, должно быть что-то особенное. Должно что-то происходить внутри, когда ты это видишь. Но ничего особенного не было. Такое же небо. Та же стена. Берлин – это и есть стена. Запад и Восток. Они не могут друг без друга. Один опрос показал, что каждый шестой немец – за восстановление стены. Так вот: когда я вернулся в свой дом, там даже пыли не было. Кто все эти пятнадцать лет вытирал там пыль? Кто, я вас спрашиваю? Мы ничего не можем! Даже скачать долбаный фильм с торрентов – и то нельзя. Прислали штраф почти тысячу евро и написали, что если не заплачу́, то он увеличится. Я пишу им: «Ich erhebe Einspruch!»