Озеро меняет цвет, но через прозрачную кожу видно всё, что стоит на берегу. Справа за деревьями – пара американцев: пожилая женщина с седыми кудрявыми волосами, в очках, светлых брюках, и старик в шортах и красном поло.
– Ты что, собираешься везти его во Флориду?
Жена не обращает внимания на его крик, выкорчёвывая небольшой куст из земли.
– По сторонам лучше смотри.
– Это же национальный парк! Здесь нельзя ничего рвать.
– Это очень редкое растение. Я столько читала о нём. Нигде найти не могла.
– Ты с ума сошла? Всё равно тебя на границе не пропустят. Нельзя такое вывозить!
– И не такое возила.
– Кейт, прекрати!
– Ты всегда был трусом! Открой лучше мой рюкзак и достань пакет.
– Даже если ты вывезешь его, ты его не ввезёшь!
– Ввезу!
– Он у нас не выживет.
– У тебя бы не выжил, у меня – выживет!
– Зачем он тебе?
– Посажу у дома. Там как раз есть место, у беседки.
– Там уже целый лес. Сколько можно?
– Дерево на улице – не то же, что дерево в саду. Даже если называется так же.
– Скоро нам жить будет негде! Корни уже под дом лезут.
– Достал пакет?
– Нет тут никакого пакета. Дура!
Оставив куст в покое, жена вырывает огромный рюкзак из рук мужа.
– А вот это – что? Ничего не можешь найти!
– Пойдём отсюда. Нас заметят.
– А ты смотри лучше! Хоть что-то можешь сделать?
– Этих кустов уже миллион!
– Такого у меня ещё нет. Ты не понимаешь: надо брать, пока он куст. Потом вырастет целое дерево! Я буду единственная в штате, у кого оно есть!
– Вот поймают тебя, будешь знать.
– Конечно, поймают! Из-за такого олуха как ты.
– Ты варвар! Посмотри, что ты наделала!
– Ничего! Сейчас засыплю землёй – и всё.
– Я устал от этого. Скоро шагу ступить некуда будет от твоих кустов. Варвар!
– Варвар – это ты. Совсем не любишь природу.
– Посмотри на этот несчастный куст. Ты ему шею свернула! Он уже вянет! Он и до аэропорта не доживёт!
Жена отдаёт ему пакет с кустом, достаёт пластиковую бутылку из рюкзака и бежит к озеру. Она набирает воды, возвращается, выливает её в пакет и запихивает куст в рюкзак.
– Кейт, тебе надо сходить к психологу. Это ненормально.
– Задолбало твоё нытьё. Ноешь и ноешь.
– А меня задолбало каждый раз трястись в аэропорту и платить штрафы.
– Конечно, ты бы лучше баксы на лодку свою тратил. Кстати, когда ты освободишь гараж и выкинешь эту посудину? Мне нужен склад для семян.
Старик забрасывает дыру от куста землёй и идёт в обратную сторону.
– Идиот!
Его жена ещё несколько минут пеленает куст в рюкзаке, отряхивает брюки и направляется следом. В рюкзаке шарахается верхушка куста.
Человек всегда хочет вырастить свой сад на заднем дворе, на худой конец – заиметь хотя бы одно личное дерево.
Для словенцев сад – не декор, а продолжение дома. Посели словенца на пустыре или на Марсе – и скоро вокруг появится сад. В Любляне я натыкалась на сады не только в районе двухэтажной застройки, но и у многоэтажек в спальных районах. Вртичкарство[37] здесь в крови: клумбы с цветами и огороды с овощами – часть городского пейзажа. Район Трнво, где кусты помидоров краснеют на фоне люблянского замка, раньше даже называли Salatendorf[38]. Как-то утром встретила в центре Любляны фермера, везущего салат ljubljanska ledenka из Трнво на рынок на деревянной двухколёсной тележке ciza. Зелень и овощи в десяти минутах от центра выращивали его бабушка и отец, теперь он растит их со своей семьёй. Эта американка явно не устояла перед садовым натиском Словении.
С детства я устраивала леса и сады в книгах, засушивая между страниц цветы и листья. До сих пор помню слова из прочитанной в школе книги о гербариях. Там писали, что перед тем, как засушить очиток едкий, нужно обварить его кипятком. Иначе он будет много месяцев пускать побеги, расти между листами книги.
Лет в тридцать, когда случайно натыкаешься на эту книгу и открываешь её, весь твой высушенный детский лес вдруг падает на пол. Но уже не шумит, как листья, которые ты любил шебуршить осенью, а, раскрошившись, разлетается вместе с пылью и давно не слышанными голосами.
Мужчина, уткнувшийся в телефон, обгоняет меня слева. В его походке есть что-то от толстого дерева, которое даже при сильном ветре не раскачивается. Тёмные шорты до колена, майка в полоску, старый рюкзак, хорошие кроссовки, рукава татуировок и кепка. Иду за ним, стараясь, чтобы он меня не заметил. Эверетт?
я должна знать,
как ты выглядишь.
номер телефона – это всего лишь приглашение.
я пригласила мне написать,
но человек не может прийти в гости,
не представившись.
Узнаёшь?
откуда у тебя моё детское фото???
Это был последний раз,
когда я видел тебя вот так – вблизи.
Больше ты ко мне не поворачивалась.
что за фигня?
кто ты???
это что – какой-то родственник?
Густавс, это не ты издеваешься?
Может ли быть у Эверетта такая походка?
Мужчина оборачивается:
– Вы не знаете, где здесь дорога на водопад Савица?
– Нужно немного пройти назад. Могу на гугл-карте показать. Да вы можете и сами в телефоне посмотреть.
– Нет, я путешествую без интернета, чтобы не отвлекаться, – он достаёт из кармана кнопочный телефон.
– То есть у вас вообще там никакого интернета нет?
– Нет.
– И не было?
– В смысле?
– Может, был, например, минут пятнадцать назад, или час назад, а потом пропал?
– Нет. Путешествую без сети – так больше увидишь. У меня только обычная карта.
Значит, не Эверетт.
Мужчина пошёл назад и направился к Савице, а я иду дальше. Впереди снова никого.
Может, всё-таки эти сообщения пишет мне Густавс? Как-то он увидел, что я пишу номер телефона на камне; пришлось ему рассказать. Но детские фото есть только у моей семьи – больше ни у кого.
Надо идти быстрее.
Утка в озере греется на солнце. Я вспоминаю разодранную дичь с картин голландских мастеров. Они ели мясо и писали мясо. Оно пахло разложением, хотя натюрморты были полны жизни. Не оторваться от крови и света, наполнивших виноградные грозди и выгнутые шеи птиц. Кровь – главная краска этих натюрмортов.
Фёдор теперь не только звонит, но и, поняв, что трубку я не возьму, пишет сообщения о том, как ему нужна отцовская удочка.
– Ты вообще знаешь, что у нас пенсионный возраст собираются повышать? А про выборы слышала? Тебе что, всё равно? – звонит из России мама.
– Мам, выключи эти новости.
– Ты не понимаешь, мы же с детства за политикой следили! Для нас же тогда политика была как рок-музыка! Вашему поколению ничего не нужно. Вот нам было нужно всё. А вы – как в вакууме. Поколение чистого снега. Знаешь, что я вижу, когда зимой смотрю из окна? Чистый снег. Во дворе зимой никто не играет. Им интереснее играть в компьютер, чем в снежки. А мы – такие крепости строили… Мы жили в них! Кстати, скунс появился, но опоссум пропал. Скунс и кролик. Мне кажется, это самка; аккуратненькая такая. Самец приходил весь растрёпанный. Енот совсем обнаглел – снёс кормушку, она весь день валялась, пока американские ноги не пришли их кормить…
СваиУльяновск, СССР, мне лет шесть
Если твою девятиэтажку построили первой после леса, грохот свай главен ещё несколько лет. За ним не слышно гимн, который передают по радио. Сваи забивают таким боем, что я не слышу, как меня зовут обедать, кричат из окна.
Между лесом и мной – сваи, сваи, сваи. Буквы алфавита неизвестного языка, на котором будут говорить только жители строящегося напротив дома.
Сосчитать сваи не выходит – каждый день появляются новые. Скоро на них насадят дом, он закроет лес. Чужой колотящийся алфавит растёт быстрее тебя. Сваи забивают с утра до вечера, в этом году тишины не существует.
За серыми столбами проглядывают тёмные стволы леса. Одни сваи сменяют другие. Я смотрю на них, они – на меня, а между нами – бесконечный стук, азбука Морзе. Считалку из леса теперь не расслышать.
Где-то птица ест рябину. Где-то водитель поворачивает направо. Где-то включают радио. Где-то лягушка жрёт насекомое. Где-то с трудом открывается дверь собора. Где-то распускается жёлтый цветок, который цветёт только один день. Где-то слышно, как наверху ссыт сосед. Где-то ветер уронил ведро, и оно катится пять метров, а потом ещё метра три.
А я – здесь, смотрю на сваи. Скоро азбука Морзе между нами прекратится, сменится внутриквартирным швырянием. Мы будем смотреть не на лес, а на дом. Человеческий лес квартир. Одни окна гаснут, другие загораются, в третьих – темно пятый день.
Лес позади дома неизбежен. Лес никуда не делся, просто перед ним встал дом. Если мы не видим лес, это ещё не значит, что его нет. Это даже хорошо, что скоро его не будет видно. Люди о нём забудут, и он хотя бы наполовину будет моим.
Скорее бы дом достроили, жильцы легли бы спать, – и я бы наконец расслышала ту считалку. Или скорее бы вырасти, чтобы я могла ходить в лес, куда меня не пускают, одна.
Говорят, за лесом – Волга, но её я видела только в деревне, а здесь, в городе, – ещё нет.
Неведомый алфавит растёт. Колотящийся, быстрый и непонятный. Когда на него попадает солнце, буквы отбрасывают тени, и их в алфавите уже вдвое больше. У нас есть гласные и согласные, у них – световые и теневые. Они будут говорить светом и тенью, зажигать и гасить свет.
Однажды утром я разворачиваюсь к сваям передом, к дому – задом, и обнаруживаю, что ле́са больше не видно. Теперь напротив – девятиэтажка. Азбука Морзе прекратилась, её сменил человечий клёкот.
Теперь смотреть не на лес, а в окна. Шахматная доска коричневых и белых квадратов. Жильцы говорят друг с другом, вешают бельё на балконах, хлопают дверьми подъезда.