– Окуналась уже в озеро?
– Холодно.
– Теплее не станет.
Алеш просит разрешения помыться в душе, а я поднимаюсь на балкон. Эверетт уже ответил.
Ладно, кое-что расскажу.
Я мог бы назвать дождь своим отцом,
но он был моей матерью.
Моросящей. Тихой.
Я колотился в её мокрой утробе слишком долго,
пока не был отпущен
вместе с околоплодными водами.
ты на тихоню не похож
Я похож на отца.
тебя это не пугает?
Почему это должно пугать?
что в тебе так много отца
Я есть я,
отец есть отец.
и где ты живёшь?
В пещере.
В ней я родился,
и никогда не уходил далеко от этой пещеры.
Было немыслимо надолго покинуть эти места.
Мы все выросли на этой земле,
в этой самой пещере,
и наши предки, и наши дети.
Я всем доволен.
Я живу там со своими родителями.
Что нам делать где-то ещё?
Не хочу уходить оттуда, чтобы жить где-то ещё.
я бы с ума сошла.
никогда не любила пещеры.
и у тебя нет клаустрофобии в этой пещере?
Нет.
Мне даже нравится, что не на что отвлечься.
Не хочу от себя отвлекаться.
Иногда я лежу часами —
и заставляю себя ни на что не отвлекаться.
Это очень сложно.
А потом – стыдно,
что хочу от себя отвлечься, от своей жизни.
Кто ты тогда вообще такой,
если самому от себя тошно?
Сначала было страшно,
но потом – спокойно.
Вот мир, вот я, и надо что-то с этим делать.
Ты сидишь в своей пещере,
остальное – это чужие пещеры,
а ты сидишь в своей,
рисуешь свою наскальную живопись —
ведёшь своё летоисчисление.
Это и правда жутко.
Я очень чётко это ощутил,
когда в детстве понял,
что у каждого своя жизнь,
что моя жизнь – не главная.
Главная она – только для меня.
У каждого – своя главная жизнь.
зачем же ты тогда ушёл из пещеры?
За добычей.
за какой?
Которую ловили мои предки.
такое чувство,
что я уже полгода
нахожусь на этом озере,
хотя я здесь всего несколько часов.
как будто это озеро – моя огромная квартира
со свободной планировкой.
квартира с самой большой ванной в мире.
своя квартира, которой у меня никогда не было:
всегда снимала.
Если ты меня впустишь,
я разуюсь, прежде чем войти.
гигантские окна, через которые видно всё.
и прозрачный потолок.
никаких соседей.
никто не ссыт посреди ночи, смывая так,
что уже не уснёшь до утра.
Думал, ты не спишь из-за другого.
откуда тебе знать?
Зачем примчалась сюда из Любляны?
Если Эверетт знает, что я приехала из Любляны, – значит, всё-таки ехал со мной в автобусе.
Снова пошёл дождь. Темнеет. Горы надвигаются прямо на меня. Повторяю себе: горы не бесконечны, за ними есть мир, – но вершины уже подходят к дому. Одна из них встаёт у самого балкона. Только шелохнись – и она ворвётся. Стараюсь не дышать, но долго сдерживать дыхание не получается. Гора приближается и растёт. Закрываю глаза, чтобы не видеть, как гора раздавит дом. Как раньше пастухи бытовали в этих местах в станах без окон? Не видно же: приближается гора или нет.
– Я посплю на диване на первом этаже, ладно? – появляется на балконе Алеш, вытирая волосы полотенцем. – А то в сарае сыро. Простыть боюсь. Lahko noč![47]
В ванной ещё дышит пена, смытая с тела Алеша. Я быстро принимаю душ и возвращаюсь в свою комнату с балконом на втором этаже. Гора на месте и не собирается нарушать границы. Алеш уже уснул внизу – а я то и дело выхожу на балкон, чтобы проверить, не идут ли горы к дому. Только ложусь в кровать – слышу звуки шагающих глыб. Грохот медленно приближается, сейчас раздавит. Надо было продолжить путь под дождём – сейчас бы уже завершила ритуал и вернулась в Любляну. Горы темнеют на глазах. Снова трясутся руки. Ещё половина таблетки атаракса, чтобы скорее вырубиться.
Кира?
Ты ещё на озере?
о чём ты думаешь, когда темнеет, Эверетт?
Если я замечаю, что темнеет,
представляю разные места, —
такие, как это озеро, – и думаю,
каково им в темноте.
Чувствуют ли они темноту.
Если не замечаю, то об этих местах забываю.
Иногда я чувствую, что я темнота и есть,
что между ней и мной нет границ.
Мы, наконец, увидимся утром?
никогда не могла понять:
темнота каждый день приходит одна и та же,
или каждый раз – новая?
когда темнеет,
я вижу места, которых нет.
которые могли бы быть,
но ещё не появились.
начало темноты тем и хорошо,
что в нём – всё не ясно.
это неясное набухает в темноте,
а утром его уже видно.
С чего ты решила, что их нет, Кира?
Я видел много мест,
которых нет на карте.
Темнота – одна и та же,
она длится.
Её то видно, то нет.
Ночую в палатке.
Скидываю геолокацию,
приходи.
Он что – правда думает, что я приду ночевать к какому-то незнакомцу в палатку?
…Утром горы возвращаются на место. В начале дня озеро наполнено не водой, а облаками. Пробитые горами, они висят совсем низко.
Алеш уже ушёл. В двери он оставил записку – написал, что я могу забрать его кепку, лежащую на столе.
Выхожу из дома и сажусь на ступени, уже тёплые от солнца. У соседнего дома стоит белый «Опель». Седой мужчина играет на гитаре, которая звучит как чужая. Он снова крутит колки, но мелодия дребезжит. «Опель» с открытым багажником и распахнутой задней дверцей наполняется сентябрём.
Я решила не бросать ключи в почтовый ящик, а занести их Йоже в гостилну и выпить кофе.
– Ещё на ночь не останешься? Сегодня нет заезда. Скину до тридцатки.
– Нет. Хочу побыстрее обойти озеро.
Йоже подходит ко мне, снимает кепку и бросает её на пол.
– Этот идиот опять ошивался в моём доме? Я же говорил, чтобы ноги его там не было!
– Алеш попросил разрешения переночевать.
– Так он ещё и ночевал там?
– Он сказал, что это его дом тоже. Дом его отца.
– Ты не знаешь, о чём говоришь! Это дом моей матери! И ему там делать нечего. Особенно после того как он привёл туда эту потаскуху, пока мать была в отъезде.
Отшвырнув фартук, Йоже опускается на стул.
– Прости, я не знала. Он сказал, что это дом его отца, и он тоже имеет на него право.
– И жратву всю смёл из холодильника? Если бы мог, перенёс бы этот дом на своих руках хоть в Рибчев Лаз, хоть в Старую Фужину. Только бы его не видеть. Теперь снова менять замок. Любые щели найдёт, чтобы пролезть!
– Может, вам поговорить?
– Обойдётся.
– Возьму орех?
– Он не раскалывается.
– Другой возьму.
– Этот тоже.
– Вся банка орехов, что ли, не раскалывается?
– Да. Если орех не раскалывается, кидаю его в эту банку. Не знаю, что с ними делать.
– Или расколоть, или выбросить.
Я оставляю деньги за кофе на столе и возвращаюсь на берег озера.
Море СеверноеСхевенинген, Нидерланды, весна за год до озера Бохинь
К морю нужно ехать в марте. Когда сильный ветер – и название «Северное» становится холоднее. Когда даже представлять не хочется, какая курортная жизнь здесь – на широком песчаном берегу – разворачивается летом.
Проглядывая сквозь снег, песок отдаёт ему временную власть, понимая своё постоянство. Красные стулья под крышей пирса смотрят через стеклянные стены кафе на воду и не ждут начала сезона. То ли белая морская пена, то ли жидкий снег, взбитый ветром. Чайки принимают ледяные ванны, не обращая внимания на собаку, сорвавшуюся с короткой хозяйской цепи.
В тот день, после рабочего интервью в Роттердаме, я примчалась сюда, чтобы снова попытаться отпустить кости. На этот раз – в Северное море. Все пишут и снимают этот берег Схевенингена. Я решила, что и для меня он будет особенным. Что именно здесь я и распрощаюсь со своим мешком. Нужно только дождаться, когда все уйдут с берега. Благо людей здесь меньше, чем бронзовых оттернессовских[48] фигур, самая высокая из которых – двенадцатиметровый пожиратель селёдки.
В Схевенингене тишина не пугала, а обволакивала. Я обмотала широким шарфом тело от пояса до колен, но теплее не стало.
Колесо обозрения ростом сорок пять метров молчит. Первое колесо обозрения над морем в Европе. Человеку нужно быть всегда «над». Над поверхностью. Над уровнем. Над.
Замёрзшие ракушки лопались под ногами громче обычного. Для жизни одной твёрдости земли недостаточно, нужна мягкость воды. Одного берега недостаточно, нужно море. Неважно, река – граница берега, или берег – граница реки.
Лохматый чёрно-белый шапендус, убежавший от хозяйки, нёсся по снегу. Впереди – двое.
– Замолчи, я устал! – мужчина лет пятидесяти, в шапке с большим помпоном и толстых перчатках, жестикулирует перед лицом щуплого парня.
– Ты обещал, что от Роттердама до Схевенингена поведу я, но ты снова был за рулём! Думаешь, можешь ехать куда хочешь? А я не в счёт? Гулять на ветру – удовольствия мало. Всю задницу отморозил.
– Лодыжки голые, зачем такие портки нужны? Надо было нормальные штаны надеть, а не эти подпердунчики.
– А ты всегда знаешь, что нормально, а что нет? Обратно поведу я.
– Это моя машина.
– «Моя машина!» Знал, что этим кончится.
– Но это и правда моя машина.
– Жалко машины для сына?
– Рано тебе ещё на такие расстояния ездить. По городу – ладно, а тут – другое. Я хотел вспомнить эту дорогу. Вспомнить, как мы ездили сюда с твоей матерью. И тебя возили. Ты бегал по этому самому берегу. Тогда тебя отсюда было не вытащить.
– Тогда было лето.
– Какая разница? Главное – мы были вместе.