Головной офис поручил нам с Густавсом провести опрос местных жителей и выяснить, изменилось ли их отношение к коровам после установки этих фигур. Стали ли они есть говядину меньше: ведь коровы эти теперь могут восприниматься как дальние родственники, которых встречаешь в городе во время долгой прогулки. С ними фотографируются, их обнимают, им придумывают прозвища.
Мне вся эта затея с опросом казалась бредом: не думаю, что парад коров может заставить отказаться от мяса. Но головной офис хорошо платит за срочные задания. К тому же в Вентспилсе должны были поставить новый мировой рекорд по одновременному высаживанию подснежников. Если нужно особенное место для ритуала с костями, пусть это будет луг, на котором развернётся рекорд Гиннесса. В этот раз я решила попробовать не отпускать кости в воду, а закопать их вместе с корнями цветов. Если их не берёт вода – может, земля примет?
В апартаментах было слышно бой часов, доносившийся с Рыночной площади, а из окна – видно тропу, по которой дети шли в музыкальную школу. Инструменты ещё в чехлах, но мелодия уже накрапывает.
После обеда солнце позвало на берег. Пока Густавс, гостивший у матери в Риге, не приехал в Вентспилс, я отправилась к морю.
В незнакомом городе главное – понять, как место расположено относительно воды. Без большой воды пространство сужается до маленькой земли, откуда выхода нет, – и появляется клаустрофобия. Обычно я искала воду по-животному, опираясь на звуки и запахи, – но в тот день, чтобы не плутать, решила спросить у старух, сидевших на лавках под городскими часами на Ратушной площади, как быстрее пройти к морю. Пенсионерки наперебой на русском языке предлагали мне разные дороги, рассуждая, какая из них интереснее.
– Если сначала пойдёт вдоль реки, а потом – к морю, корабли красивые посмотрит! – говорила одна, придерживая ногами несколько чемоданов.
– Зачем ей корабли? Она же с Волги! Что она там не видела? Там судоходство какое! Я плавала от Москвы до Астрахани, там знаешь, сколько теплоходов.
– Спуститься можно прямо от площади. Там ещё корова в виде нефтепровода. Чёрная, разорванная, а посередине – вентиль.
– А я знакомого жду, Яниса. Довезёт до железнодорожного вокзала в Риге. Автобусом отсюда неудобно с чемоданами.
– Как вы одна столько чемоданов везёте?
– Янис донесёт их до вагона. За десять евро, мы уже договорились.
– Далеко едете?
– В Москву, а оттуда в Краснодар. Везу семь чемоданов. Детям подруги, они только начинают жить, у них ещё ничего нет. Собрала всё самое дорогое: сервизы, постельное бельё, игрушки. Им отдам. Зачем оно мне? Дети родные забыли, внуки тоже. Один только внук звонит, но он в Германии живёт. Когда мне восемьдесят исполнилось – не позвонили, скоро восемьдесят пять – не знаю, позвонят ли. Муж умер, я одна. Он математиком был. Говорил: не держи на детей зла, мы перед ними в долгу – они дарили нам радость, когда были младенцами.
– Ваш муж был мудрым человеком.
– Трудно без него. Да ещё заставили второе место выкупать для багажа. Восемьдесят пять евро пришлось заплатить. Говорю, вы мне квитанцию вторую выпишите на багаж, а они мне: плати.
Набережная Венты пуста людьми, но вода полна грузовых кранов, сухогрузов и вагонов с углём. Вентспилсские чайки, летевшие в сторону моря, показали дорогу.
Запах Балтийского моря, смешанный с запахом угля, горы которого лежали в местном порту, – парфюм Вентспилса. В местные урны в виде пароходных труб не хочется бросать мусор, хочется выкинуть туда крик – и услышать ответ.
Намоленный солью берег с дюнами из белого песка напоминал волжский – в такую же весну, когда вода ещё далеко от яра. Дюны слежались в верблюжьи горбы, покрытые редкой травой. Кожа песка покрылась мурашками – мелкими камнями, которые ветер собирал в узоры. Весь берег принадлежал мне и маяку в зелёной шапке, у которого по-тюленьи грелись велосипеды рыбаков.
– Опять камбала, – послышалось из-за волнореза.
Рыбак стоял с удочкой неподвижно, чтобы не продырявить тишину. Через несколько минут велосипедист с аппетитом сожрал это безмолвие.
Лицо покраснело от ветра, я вернулась в апартаменты, куда уже приехал Густавс. Мы собирались поужинать, но он не мог выйти из номера, пока не разберёт большой чемодан и не проверит пожарные датчики, телевизор и фен на предмет жучков и камер. Лишь спустя час мы уселись в ресторане неподалёку.
– Меня Дима зовут. Я из Беларуси, – сказал мужчина за столом справа, когда услышал, что мы говорим по-русски. – На работу?
– В командировке.
– Какого хрена сюда приехал, до сих пор не пойму. Платят всего триста шестьдесят евро. Домой нечего отправить. Ещё и за жильё платить. Хотя с жильём повезло. Предложили квартиру под ремонт. Восемьдесят евро в месяц. Я пол сделал, обои, сантехнику отремонтировал. Нормально. Но холодно. А в этом кафе крутят одни и те же песни каждый день. Знаете, какая следующая? Джо Дассен.
Дима предложил как-нибудь выпить вместе и ушёл. По залу разнесся Джо Дассен, и мы с Густавсом вывалились на улицу.
Всю неделю мы опрашивали местных жителей о влиянии скульптур коров на восприятие мяса, но ничего интересного узнать не удалось, хотя выборка ещё мала и нужно было продолжить опрос. Разве что одна пенсионерка рассказала, как её внук, часто навещающий корову на качелях, отказался от котлеты, когда был у неё в гостях.
Вся надежда – на этого мальчика.
В субботу, позавтракав сыром с местной Рыночной площади, мы с Густавсом отправились в Кулдигу и Лиепаю. Кулдига может перекричать Вентспилс по тишине: город погрузился в испанскую сиесту, хотя на улице ещё утро и градусов двенадцать. Водопад на Венте искать долго не пришлось: он гудел издалека, и это самое громкое, что я слышала в старом городе. Вента срывалась через порог, падала, перекатывалась и грохотала. Через полчаса я дождалась летучих рыб. Они выныривали из бурлящей воды, сопротивляясь реке. Я слышала всплеск каждой рыбы – упорный, звенящий, тяжёлый, – хотя Вента вздыхала громче всех их вместе взятых.
Дорога в Лиепаю заняла ещё час. Мы припарковались у забора с надписью «Food, beer, rock'n'roll» – подходящая татуировка на коже рок-столицы Латвии.
Здесь крик чаек уже не главный звук – а только голос в хоре, слышный вместе с трамваями, колоколами и студенческой болтовнёй. Если в городе, где ты рос, нет чаек, то, приезжая туда, где они есть, будешь оглушён их криком и в первые дни не уснёшь. Смогу ли я отличить крик чаек на Волге от крика чаек в Вентспилсе и Лиепае, если мне включат их в записи? Или крик их везде одинаков, только акустика каждого города отличается?
В глубине улиц старела узнаваемая тишина северного города, ведущая к морю. Дюны в Лиепае выгибались спинами ежей. Двое ехали на велосипедах по песку, как по асфальту. Берег не кончался, но пора назад, и мы нырнули через дюны в спальный район в поисках трамвайной остановки.
На обратном пути Густавс решил показать мне тайное место, где был в прошлом году. Мы ехали из Лиепаи в сторону Вентспилса, свернули на трассу P111, разыскивая точку под названием «Jūrkalne». В красной «Мазде» впереди везли овчарку. Она высунула морду в окно, рвала пастью воздух. Своей надеждой похожа на человека.
Густавс хотел успеть к закату.
– Проверь карту. Я точно не помню, какой поворот. Должен быть указатель.
– Всегда веришь указателям?
– Это единственная надёжная вещь.
– Мы заблудились? Ни одного указателя.
– Протри мои очки, пожалуйста, – он отдал их мне. – Э! Ты что делаешь?! – Густавс резко остановил машину. – Дай сюда! Нельзя протирать очки майкой, ты их испортишь. Для этого существуют специальные салфетки, – Густавс протёр очки салфеткой, которую достал из бардачка. – Консультант в оптике сказал, что очки нужно протирать этой салфеткой хотя бы раз в день.
Из бардачка посыпались рекламные листовки.
– Что это?
– Понимаешь, когда на улице дают рекламную листовку, я её сразу не выкидываю, чтобы не обидеть человека, который её дал. Кладу в карман. Сажусь в машину, и что-то мешает в кармане. Убираю её в бардачок, чтобы потом выкинуть. И забываю. Вот – накопились.
Я выгребла листовки из бардачка, из-под сиденья и вышла из машины. Метров через пятьдесят нашла урну у магазина.
Густавс выключил аварийки. В сумерках деревья сливались в один лесной трафарет.
– Слово какое-то страшное – «выбросить», да?
– Густавс, тебе тридцать девять! Что это звенит?
– На заднем сидении? Коробка с бокалами.
– Какими бокалами?
– Грязными. Забрал из офиса после вчерашнего. Не хочу коллег беспокоить. В апартах помою, утром обратно отвезу.
Когда мы доехали до «Jūrkalne», Густавс повёл меня через сосновый лес на обрыв у моря. Никого. Волн наверху не слышно.
– Эти розовые полосы заката такие прямые. Как по линейке. Ты разлиновал, Густавс?
– Только не говори, что тебе всё это напоминает берег Волги.
– Да, то же самое. Как будто стою на нашем высоком яру с сосновым лесом и смотрю на закат на Волге. Только вместо Волги – море. Отец подолгу стоял на яру и смотрел на Волгу. Словно это его предназначение. Он – это продолжение берега. Стоял на обрыве, а мы с мамой бродили рядом, смотрели на воду, на небо из-за его спины. Отец повторял: слишком близко не подходите, обвалиться может. А сам стоял на самом краю. Потом он говорил: холодно, пошли. И мы уходили через лес.
– Спустимся к морю?
Холодный ветер гонял нас по берегу. Тёплая куртка не спасала. Пустота не откликалась. Порозовев, море превратилось в свекольный суп-холодник, которым любят угощать местные.
Через лес мы вернулись к машине. До Вентспилса ехали молча. Бокалы в коробке на заднем сидении звенели так громко, что должны были разбиться.
В Вентспилсе Густавс вернул машину в прокат и отнёс коробку с бокалами в апартаменты. Спать не хотелось. На главной улице мы нашли открытый бар с бильярдом.
– Я уже и забыл, как это делается. Какие правила? – спросил Густавс.