[54]. Река опять направила меня по своему маршруту – на этот раз через белый поворотный мост, соединявший Риверсайд с Кинг Стрит.
Стоять на мосту – привычка, оставшаяся с деревенских школьных каникул. Я представляла, как мост разворачивается, чтобы пропустить большой корабль. Уэнсум сливается с рекой Яр и направляется к Северному морю. Я сама становилась большим кораблём, который отчаливает от берега.
Но кораблей на горизонте не было. Мост увёл меня внутрь города. Земля тверда, это не вода. За спиной – только шум автомобилей, пересекавших реку. Никакого шороха реки. Никакого крика чаек.
До вылета оставалось полчаса. На этот раз – лететь одной, без стада за спиной.
Контроль я прошла свободно; никто так и не позвонил. Наверняка они уже выбросили эти кости. Моё стадо уже пасётся на какой-то нориджской помойке. Пастух из меня никакой.
Спина теперь принадлежала мне целиком, как и спазмы – яростные, меткие. Стюардесса, проходившая мимо, спросила, в порядке ли я. Конечно, я в порядке, иначе кто меня посадит в самолёт. Когда отпустило, я двинулась к гейту вылета.
– Ничего криминального, – сказал Гарри, появившийся рядом, когда я уже двинулась на посадку.
Он отвёл меня в конец очереди и отдал мешок.
Чупа-чупс застыл в левом углу рта.
– Слушай, а от облысения эти талисманы помогают?
Гарри наклонился, поднял волосы и показал лысину.
– В прошлом году заметил. Никакие мази не работают.
– Вообще – да. Бабушка говорила, что свиные кости помогают от облысения.
Чупа-чупс метнулся вправо.
– У тебя же их там много.
Я достала свиную кость из мешка и отдала её Гарри.
– И как это работает?
– Просто носите с собой.
– Где?
– В кармане. Оно работает, только если носить при себе, понимаете?
– И как часто надо – ну, это… заряжать?
– Раз в год достаточно. Я вчера не успела зарядить, поэтому вам придётся сделать это самому.
– И как я должен это сделать?
– Де́ржите кость над рекой Уэнсум и мысленно наполняете её энергией воды.
– Долго?
– Минут пять.
– А под краном нельзя?
Гарри спрятал кость в карман, пригладил волосы на лысине и пожелал хорошего полёта. Я пересчитала кости – мои рёбра на месте, не считая одного. Взвеси от костей в мешке прибавилось, скоро они превратятся в крошку. Что они там делали во время экспертизы? Жевали их?
Аэропорт – самое жестокое место. Когда у меня есть время, обязательно остаюсь на несколько часов в аэропорту – и брожу по нему; даже сажусь редко: хочется набродиться по огромным терминалам – то ли с окнами, то ли с небом вместо стен, – слушать колёса чемоданов, вдыхать эту невыносимо тошнотную парфюмерию из дьюти-фри, ловить ртом мелкие вздохи чужого кофе, разглядывать вылетающих, ещё с большей жаждой – прилетевших.
Свет сначала рассеивается по терминалу, отчего теряешь пространство, но потом вдруг казнит всё, что прилетело внутри тебя – оттуда, где и время другое, и вода, и воздух, и ты. Он обрубает тебя до состояния, в котором отсюда же вылетаешь, ставит тебя в тот же скелет (по размеру ли теперь?). В панике хочешь взять билет куда-то ещё и улететь, лишь бы не стоять в этом идущем из окна потоке, стирающем тебя, не останавливаться.
Некоторые места слишком быстро становятся твоими, и тогда из них хочется бежать. Клаустрофобия от самой себя. Едешь в лифте, но этот лифт – ты сам и есть. Жмёшь кнопки, лифт останавливается на разных этажах, а дверь – не открывается.
Озеро БохиньСловения, сентябрь 2018
Идти – всегда двигаться к точке, с которой начал.
Я смотрю на людей, бредущих вокруг Бохиня, на каякеров, на детей в прохладной воде. Постоянство озера воспринимается как должное.
Моя бабушка держала дома трёхлитровые банки с водой. Говорила: в доме должна быть вода, мало ли что. Раз в неделю я помогала ей менять воду на новую, а старой мы поливали цветы.
Люди держат озеро про запас в этой прозрачной банке между гор, зная, что сюда можно вернуться в любой момент и напиться, даже если во всей стране отключат воду.
По Бохиню медленно движется мужчина на оранжевом каяке. Весло его идёт ровно, не отталкиваясь от воды, а пытаясь совпасть с её незаметным движением. Развернувшись к берегу, мужчина расстёгивает шлем и смотрит на меня.
– Не боишься мозоль на заднице натереть?
– А ты?
– Я пластырь наклеил. Большой. Спускайся, поплаваем.
Я встаю и иду вдоль озера дальше. Мужчина плывёт за мной.
– Вода тёплая, прыгай!
– На берегу больше возможностей для манёвра.
– Боишься воды?
– Ты можешь плыть только туда, куда тебя пустит вода. Если озеро кончится, придётся сойти на берег. А на берегу я сама выбираю, куда идти. Могу здесь остаться, могу дальше пойти, могу сесть на автобус и уехать.
– Тогда почему ты ходишь вдоль воды? Я уже видел тебя – на том берегу, вчера. Сидела как статуя.
Скидываю сандалии, забегаю в воду и отталкиваю его каяк от берега. Много болтает.
Вода в озере тёплая. Не хватает за ноги, а обволакивает их.
Оранжевый каяк уже превратился в штрих. С какого-нибудь дрона я тоже сейчас – точка на озере. Время от времени хорошо запускать личный дрон, чтобы посмотреть на себя сверху – и понять, где находишься.
Справа – седой мужчина метра два ростом и его жена, едва достающая мужу до плеча. Он сидит на раскладном стуле под деревом, она снимает его на телефон, морщась от солнца.
– Выпрямись! Как ты сидишь? Ты оперный певец – или кто?
– Оперный певец на пенсии.
– Что дети скажут, когда посмотрят?
– Что не зря дали нам денег на дом в Бохине.
– Говори с улыбкой. Скоро место на телефоне закончится.
– Не перебивай рассказчика!
Он достаёт из кармана листок, разворачивает его и пробует горло.
– Ты что, по бумажке будешь читать?
– Ты докладчика не перебивай. Голос уже не тот.
– Конечно, не тот, – дымишь как паровоз!
– Дымишь – это ты на кухне, вечно всё подгорает.
– Ты детям расскажи, чем ты занимаешься.
– Мы что, не могли это дома снять?
– Тут красиво: озеро, пейзаж…
– Готова?
Он выпрямился, откашлялся и посмотрел в камеру телефона.
– Дети, привет. У нас всё хорошо. Если бы ещё ваша мать не орала как сумасшедшая, было бы совсем хорошо.
– Так. Давай заново. Читай лучше по бумажке.
– Вы спрашиваете, что мы делаем на пенсии, – он показал исписанный листок. – Вот, я записываю все дела, которые делаю по дому. Их уже пятнадцать.
– Ну, давай, читай свои подвиги Геракла.
– Не перебивай. Дел у меня много. Вот, например, я изобрёл палку для доставания картин, упавших за кровать.
– Это, конечно, первая необходимость. И часа не пройдёт, как они падают.
– Всё просто. Мы опускаем эту палку за кровать и хватаем картину.
– Но она же достаёт только вертикально упавшие картины, которые вдоль стеночки примостились! Упавшие горизонтально на подъём могут не рассчитывать.
– Я работаю над усовершенствованием механизма.
– А когда ты кран в ванной усовершенствуешь, чтоб он не тёк?
– Сейчас я говорю. Следующее, значит. Зачитываю: приделал две ручки – в дальней комнате и у входной двери. Потом: дверцу шкафа отремонтировал. Сделал коробку для инструментов, чтоб они не валялись. Так, это мелочи. Вот ещё: навёл порядок в книжном шкафу. Кран в ванной я ещё не отремонтировал, но уже пошевелил.
– Про окуня своего расскажи.
– Да, про окуня. Забыл. Окунь.
Он достаёт из сумки трафарет из картона, в котором прорезана дырка в форме окуня.
– Вот. Мой окунь. Вырезал трафарет.
– Ты детям-то объясни, зачем он тебе. Быстрей давай, место скоро кончится.
– Ты можешь не перебивать?
Певец достаёт из сумки баллон с краской, встаёт и оборачивается.
– Снимаешь? Снимай!
Приблизившись к стулу жены, певец открывает баллон с краской, накладывает трафарет и заливает его. На спинке стула появляется синий окунь.
– Ты что делаешь? Новый стул испортил! Я ведь не ототру это! Окунь хренов! Кран бы лучше починил!
– Ты что, не сняла?
Жена оттирает окуня влажными салфетками, но только размазывает краску по спинке стула.
– Ты посмотри, что ты сделал! Да разве бывают синие окуни?
– Бывают! Сняла или нет?
– Ты хоть окуня видел? И полосок нет! Какой же это окунь?
– Синий окунь бывает. Когда мы выступали в Индии, нам его показывали. Как же он называется… Баден… нет… бадис… Бадис-бадис!
– Сам свой бадис-бадис и оттирай!
– Не трогай. Это бадис-бадис. Окунь, который меняет цвет. Хамелеон. Он и зелёным может быть. И синим. И серым. Мой – синий. Я такого видел. А ты не видела – вот и молчи. Ему со средой сливаться приходиться, чтобы выжить. Вынужден менять окрас. Всюду хищники.
Он садится на стул.
– Улыбнулась бы хоть. Зачем детям твоё кислое лицо? Я ведь тебе его рисовал.
Сидя на стуле, жена смотрит на мужа.
– Включай.
Она наставляет на него камеру смартфона, и тот, прокашлявшись, поёт:
– I see trees of green, red roses too, I see them bloom for me and you, and I think to myself what a wonderful world![55]
…От воды, от поблёскивания озера на солнце меня резко тошнит.
Идти. Идти быстрее и не смотреть на воду.
Вода держит на мокром прозрачном поводке, одёргивая его, как только я отдаляюсь. Если ухожу слишком далеко от берега – поводок сдавливает грудь.
Напиши хоть что-нибудь, Кира.
Почему ты молчишь?
Гранд-каналВенеция, Италия, осень за год до озера Бохинь
Санта-Лучия – конечная станция поезда «Милан – Венеция». Даже если не готов к Венеции и пропускаешь других пассажиров вперёд, придётся увидеть её прямо сейчас.
Венеция набросилась на меня, как только я вышла за двери. Если в других городах есть время, чтобы подготовиться к изнанке, пока едешь от вокзала в центр, то здесь сразу попадаешь внутрь – к Гранд-каналу.