Ощущение воды под ногами, въевшееся с первой поездки на вапоретто, возвращается снова и снова, пусть даже идёшь по твёрдому кампо[56]. Ещё светло, но уже горят фонари, сопровождая мой первый проезд по Гранд-каналу.
Где, как не в этой большой воде, я смогу, наконец, выпустить кости из рюкзака? Надо было сразу начинать с Венеции. Вот же оно – то особенное водное место.
Когда стемнело, я добралась до забронированной квартиры, и хозяйка Джулия встретила меня бутылкой просекко.
Первую ночь в Венеции я не могла уснуть от воды, которая с каждой минутой захватывала всё больше сестиере[57] города. Было сложно удержаться на качавшейся кровати. У меня нет генетической ловкости местных жителей, которая помогает и огромным вапоретто[58], и старым гондолам, и шустрым трагетто[59] не сталкиваться в тесноте каналов.
Из этого водного шума выбиваются только быстрые катера с загорелыми парнями, врубающими рэп на всю громкость. Совсем как у нас в спальном районе, где такие же парни рассекают на тонированных девятках с рэпом, ритм которого одинаков во всех городах мира.
Свет, разбудивший с утра, – та же вода, только ещё не загустевшая и не упавшая от тяжести в каналы.
На стометровой Кампаниле собора Святого Марка понимаешь: Венеция – один из немногих городов, смотреть на который сверху – значит пропустить его. Внизу сам ощущаешь себя старинным домом, насовсем промочившим ноги, и уже не замечаешь, как походка мимикрирует под темперамент венецианской воды.
Укачав, она отправила меня в сторону одного из самых больших кампо Венеции – Сан-Поло.
Дети играли в мяч, наслаждаясь простором, который только может дать небольшая площадь островного города. Их голоса отскакивали от апсиды церкви Святого Павла, от неровного фасада Палаццо Соранцо, от балконов Палаццо Корнер Мочениго.
Когда-то здесь пасли скот, потом шумела рыночная площадь. Тут же сжигали шёлковые ткани, борясь с роскошью, устраивали бои быков, карнавал и закололи Лоренцино Медичи.
Теперь громкие детские голоса, дырявившие тишину старой Венеции, провозглашали молодость по слогам. Лет в семьдесят эти мальчики станут похожими на шершавые палаццо Венеции, как человек с возрастом приобретает форму носа и осанку своих предков. Пока же их лица укладываются в родовые колеи.
На этом кампо столько пустого места, столько воздуха, что в нём теряешься. Я еле успела отбить мяч, прилетевший от одного из мальчишек.
Нет никаких вопросов; их никогда и не было.
В каждом городе должна быть хотя бы одна площадь, куда можно прийти поиграть в мяч, пусть и с самим собой.
На Сан-Поло я уже забыла, зачем приехала в Венецию, – но бычьи кости разрушили кампо, возвращая ужас боёв. Где сейчас кости тех быков, и несёт ли Венеция их в своём гигантском дырявом мешке? Они ревели, кровоточили, а люди смотрели на это с балконов Сан-Поло, откуда глаз быков не разглядеть.
Я направилась в сторону Дорсодуро, чтобы затеряться среди людей в узких калле.
Весь мир стареет, как сестиере Дорсодуро, дома́ в котором ниже пояса обшарпаны, а выше пупка ещё сохраняют достоинство, не поддаваясь возрасту. Накопленный за столько веков свет в золотой час одевает Дорсодуро в венецианский оттенок, узнаваемый даже на мутной фотографии. Его не спутаешь с оттенками любого другого города.
Но Венеция стареет быстрее остального мира. Гуляя по набережной вдоль канала Джудекка, можно уже сейчас увидеть, что́ будет с остальным миром через пару сотен лет.
…За всем этим на рынок Пескерия в Риальто я попала только к закрытию. Хотела сейчас же ощутить запах рыбы. Никакой парфюм не нравится мне так, как он. Не тошнит, его хочется всё больше.
Но между колонн рынка в послеобеденном свете застала лишь войско чаек, сражавшихся за рыбные кишки. Галдя, птицы, походившие на жирных котов, выкорчёвывали головы и хребты из разорванного мусорного мешка. Как туристы, бродящие по венецианским фондамента в попытке урвать то, что от осталось от города.
Человек мечется по свету в поисках воспоминаний, складирует их за пазуху, чтобы в старости доставать по одному и разглядывать.
У продавца рыбы, замешкавшегося дольше остальных, успела заметить кусок тунца, похожий на мясо. Я представляла завёрнутый в бумагу стейк – и тащила его за собой, как разодранного зверя. Варвар, заполучивший добычу с голландского натюрморта. Это сходство рыбы и мяса не давало покоя.
Взяла огромную сковороду из шкафа, налила масло и ждала, пока оно потребует жертву. Пробки в квартире выбило, и электричество отключилось. От тунца удержаться удалось, а вот свет удержать – нет. Когда я заселялась, хозяйка квартиры показала, где нажать на жёлтый рычаг, если электричество вдруг вырубится. Всё заработало.
Пора, наконец, выпустить кости из рюкзака. Лучше сделать это здесь – на канале Каннареджо, где не так много людей, как на Гранд-канале.
Как раз смеркалось. Я вынула мешок. Даже не верится, что сейчас я отпущу их. Они поплывут по маленькому каналу к большой воде, заново наживая себе тело.
Вся Венеция вмиг стала гигантским разорванным животным, чьи куски скрепляет морская вода. Ещё немного – и они срастутся в огромный организм. Город развернёт своё просоленное тело и отправится в свободное плавание. Из воды останутся торчать лишь деревянные сваи. Полинявшие кости, сброшенные городом. Ноев Ковчег, где каждой твари нет пары. Ещё несколько секунд – и ритуал будет закончен.
Проходивший мимо старик посмотрел на мешок и закричал на меня. Не разобрать ни слова по-итальянски, но он явно подумал, что я бросаю в канал мусор. Я демонстративно направилась с мешком к урне. Продолжая ворчать, старик ушёл, лишь когда убедился, что мешок выброшен правильно.
Венеция не хотела принимать мои тяжёлые кости – ей хватает своих закостеневших свай. Пришлось доставать мешок из урны и вытирать с него остатки чьих-то чикетти.
В октябре вечером в Венеции так темно, что улицы становятся невидимыми. Система навигации с тупиками и водными перекрёстками делает прогулку блужданием в средневековом лабиринте. Если днём голоса толпы и «Attenzione!»[60] за спиной, которое выкрикивают доставщики с тележками, возвращают к реальности, то вечером все расползаются по едальням, и в тишине слышны даже вапоретто, плывущие по Гранд-каналу.
Ночью висящее за окнами бельё шевелилось, как фамильные гербы. Футболки и простыни – единственное, что напоминает о человеке в отдалённых калле Венеции, куда попадаешь, свернув с туристических маршрутов. Сюда гостям проходить не принято. Если в одном из таких прогалов над головой замечаешь сорочку, чувствуешь себя в чужой спальне. Никогда не увидишь хозяина этого белья, но уже влез в его жизнь.
Венеция – город, в котором голоса тех, кто жил здесь сотни лет назад, слышны громче разговоров тех, кто живёт тут сегодня.
Стадо гнало меня подальше от воды. Я хотела найти едальню и торопилась в Кастелло.
Улица Гарибальди – засыпанный канал – полна ресторанов и баров. Говорят, это единственная официальная улица в Венеции, в том смысле, что не привычная для города Calle, а именно Via.
Свернув с Гарибальди, я наткнулась на тратторию, в которой мне дали большую тарелку вегетарианского салата и купон на скидку в надежде, что я сюда ещё вернусь. В карманах много таких скидочных купонов со всего света. Пока они там, надеешься снова оказаться в любимом месте и заказать «как обычно», пусть даже и заплатив полную стоимость: ведь купон на скидку давно просрочен.
Я уже допивала кофе в соседнем баре, когда рядом приземлилась старуха. Она расстегнула синий плащ, выпустив наружу дорогой парфюм, и поправила крупный жемчуг на шее.
– Тоже пьёшь кофе на ночь? Каждый вечер сюда прихожу. Не могу уснуть, пока ристретто не проглочу. Лучше – только териак, но где же его теперь достать? Кстати, тут недалеко есть хорошая чиккеттерия. Франческа плохого не посоветует! А вот кофе лучше пить – здесь.
– Редко на ночь пью кофе. Сегодня нужно работать, решила взбодриться, чтобы не уснуть. Значит, вы здесь живёте?
– Да, в Кастелло. А ты откуда?
– Из России.
– О, моя бабка бывала в Москве.
Когда говоришь с иностранцем о России, всегда кажется, что она состоит только из Москвы и Петербурга. Другие города редко называют.
– В Москве она познакомилась с художником. Он даже её портрет написал. Говорила, что хотела туда вернуться, но не получилось. Замуж здесь вышла. Портрет тот на стене у меня висит. Красивая была. Живу в её квартире. Но я не в бабку пошла – никогда не выезжала из города.
– И не хотелось?
– Нет.
– Нравится здесь жить?
– Венеция – не для жизни, Венеция – для счастья. Но иногда я завидую туристам: приедут на три дня, пробегутся по бакари, выпьют шприца – и уедут. А нам оставаться. И, как Пегги Гуггенхайм[61], разъезжать на закате на гондоле с собакой и любоваться розовым светом. Только вот личной гондолы, как у Пегги, у меня нет. Сын хочет, чтобы я переехала в Местре, на материк; или на остров Джудекка к рыбакам – там жить дешевле. А мою квартиру – бабкину, то есть, – продать. Ему какой-то богатый дружок предлагает сделать там ремонт и сдавать туристам. Но я всю жизнь жила в Кастелло – и не хочу никуда уезжать от своих садов. Все морщины Венеции – Франческины морщины. Нас и так здесь мало осталось. Почти все мои друзья уехали на материк: кто в Рим, кто во Флоренцию. Да, Венеция – это не корретто[62].
Она проглотила кофе, как шот.
– Ещё кофе? Когда уедешь из Венеции, хорошего кофе не сыщешь. Напивайся, пока здесь.
Она заказала для нас корретто.
– Такой пил мой отец. С граппой. Он знал толк в кофе. Венеция тогда была другой. Была проще. У деда тогда была деревянная лодка – сандалетто. Ей легко управлять, она не такая длинная, как гондола. Простая лодка. Он катал нас по каналам, мы ездили на рыбалку. Я тогда не думала ни о чём, каталась – и всё. Как это хорошо – ни о чём не думать. Иногда мы ездили на остров Лидо купаться. До сих пор помню цвет этого светлого песка под солнцем. И вкус того фруктового сорбетто. Всё должно быть просто. С утра иду в сады, гуляю. Кофе за кофе. День за днём, так и живу. И мне это нравится. Больше ничего Франческе не надо.