Чтобы отвлечь внимание от дороги, достаточно запустить воздушного змея. Разноцветное создание взлетает на плаценте над выцветшими головами подсолнухов. При взлёте небо кажется ему голубым, но, приблизившись, он видит, что оно прозрачно. Хоть бы одно синее мгновение, которое помогло бы найтись. Но на прозрачной карте нет севера и юга – только неоглядность. После почти десяти месяцев в утробе я родилась белой, а не красной.
Нажраться мяса, чтобы ни о чём не думать. Красного мяса. Съесть огромный жареный кусок говядины, а потом ещё котлету и бургер. Горячие, пахнущие мясом. Чтобы мяса был полный стол, и оно не кончалось. Чтобы тёплый жир тёк по подбородку. Чтобы я смогла быстро уснуть.
Горы, скопившиеся вокруг воды, ждали своей очереди, чтобы раздавить меня. Они надвигаются, и вода поднимается.
Я возвращаюсь в Уканц. На веранде пусто, Йоже ставит на стол шнапс и закуску, которых я не просила.
– По-моему, тебе надо поспать.
– По-моему, тебе надо поговорить уже со своим отцом.
– А тебе – не совать свой бухой нос в чужие дела.
– Иногда мы принимаем людей не за тех, кто они есть.
– Хуже, если мы не видим в человеке того, кто в нём есть.
– Или если мы одеваем их в свою одежду, хотя она им мала.
– Или велика.
– Одежда идеально сидит только на манекенах. На человеке она или морщится, или полнит его. Или впивается в задницу.
– Похоже, ты в детских отделах одевалась.
– Похоже, шнапс сейчас кончится.
Йоже несёт ещё шнапс и садится рядом.
– Йоже, а что бы ты сделал, если бы знал, что ты и так в дерьме, а скоро будешь в ещё большем дерьме?
– Подумал бы, что я сам дерьмо.
– Но ведь и с хорошими людьми случается дерьмо.
– Не видел такого. Если бы мой отец был хорошим человеком, с нашей семьёй такого дерьма бы не случилось.
– А это не дерьмо, что твой отец живёт в сарае, а ты сдаёшь его дом?
– Ты не знаешь, о чём говоришь.
– Мне нужно в Любляну. Отвези меня к мосту на лодке, к автобусу.
– Лодка на ремонте.
Забрав шнапс, Йоже уходит.
– Куда ты? Пожарь мне стейк!
За соседним столом появляются посетители, которым Йоже несёт чевапи. Они выходят с веранды, фотографируются, я ем мясо с их стола. Оно тёплое, оно чьё-то. Его мало.
Пока Йоже не видит, иду на кухню ресторана в поисках ещё чего-то тёплого. У плиты – открытая коробка яиц. Больших и белых. В курином дерьме.
Беру ковш, кладу в него семь яиц, наливаю воду и ставлю на плиту. Посолить. Из банки соль не сыплется. Слиплась. Тряси сильнее. Надо трясти сильнее. Встряхиваю банку снова и снова. Граммов двести слежавшейся соли бухаются в ковш с яйцами. Белые горы останавливают кипение. Добавить ещё воды. Горы превращаются в холмы и успокаиваются в бурлящую равнину на дне ковша.
Когда вода опять закипает, шесть яиц выстраиваются вокруг седьмого в центре. Всё пенится. Центральное яйцо крутится вокруг себя, а остальные качаются на месте. Три яйца треснули.
Бью о стол. Кусаю – будто чужого ребёнка. Не родив своего, жую чужого. Так много белка, совсем без костей. Вкус – новый, не тот, что был в лесу, когда мы на школьных каникулах, устав от сбора земляники, стелили одеяло на траву и окунали яйца в соль в спичечном коробке.
– Я хочу мяса. Мяса хочу! Йоже, пожарь мне стейк!
– Тебе котлета свежая прилетела.
По моему рюкзаку растекается куча птичьего дерьма. Я вываливаю вещи на лавку и иду к озеру. Бросаю рюкзак в воду. Шнапс с моей брезгливостью расправился быстро – и я оттираю дерьмо руками. Когда рюкзак выскальзывает в воду, захожу по колено в озеро. Но тот уплывает. Вторым ударом шнапс валит меня в воду. Рюкзак уже далеко.
Телефон падает из кармана прямо у самой воды. Кому звонить? Кому я могу вообще позвонить в таком состоянии? Я перебираю недавние номера – и ненавижу их все. Ненавижу все телефонные номера в мире. Листаю и не могу остановиться ни на одном из номеров, пока не натыкаюсь на Ламмерта. Это всё из-за его жаровни на заднем дворе. Если бы не она два месяца назад, никакого хорзбургера бы не было. Никакого этого дерьма бы не было. Это из-за Котлеты я сорвалась.
– Детка, ты что – хочешь всё свалить на меня? Ты там бухая, что ли? Думал, ты на свидание хочешь позвать, а ты из-за ерунды какой-то звонишь.
– Ты просто притворяешься вегетарианцем, интервью раздаёшь!
– А ты?
– Хочешь сказать, не ты жарил мясо на заднем дворе?
– Это от тебя пахло мясом, дорогая, не от меня.
– Это всё из-за тебя. Из-за тебя я оказалась в этом дерьме! Почему ты всем врёшь?
– Я не вру. Детка, это было один раз. Забей.
– Так почему ты его жрал?
– Это вкусно.
– Это не причина.
– Моя мать готовит мясо так вкусно, что я не вижу причины его не жрать.
– Не надо всё валить на мать.
– Слушай, не ори. Несколько месяцев назад отец ушёл от неё. К ассистентке. Херня в том, что ассистентка не молода. Молодую бы она простила. А одиночество – дерьмо такое: даже когда хочешь на одного приготовить, всё равно получается две порции. Руки привыкли. Мать полдня торчала у барбекю. В своей мятой пижаме с пятнами. Все штаны жиром залила. Пришлось жрать эту отцовскую порцию.
– И тебе не было противно?
– Мне противно, что я не могу сделать так, чтобы моя мать перестала рыдать и ходить в этой драной пижаме. Остальное – херня, детка. Знаешь, что – не херня? Сын мне месседж прислал. В этом, в вайбере. Научи меня, говорит, чему-нибудь. Чему, говорю, я могу тебя научить, сын? Он знаешь, что сказал? Научи меня радоваться. И всё. Научи радоваться. Живи, говорю ему, живи – и всё. Думать меньше надо. Так ты позовёшь меня на свидание?
В Бохине прямо у берега плывёт форель. Своим маленьким телом она ничего не подозревает, пока я не вхожу в воду, чтобы поймать её. Ускользает.
Метрах в пяти замечаю удочку. Хозяина не видно. Сейчас эта форель попадётся. Никуда ей не деться. Иди сюда.
Что тут сложного? Забросить и ждать.
Забросила и жду. Ничего не происходит. Вся форель уплыла от берега.
Забрасываю удочку снова. Леска дёргается, но на крючке – никого.
Что, если я просижу здесь три часа, но никто так и не клюнет? Может, я что-то не так делаю? Почему не ловит? Дайте мне сети! Я умею забрасывать сети! Всё детство помогала отцу их ремонтировать.
Забрасываю удочку снова, но теперь леска даже не дёргается. Форель меня обнаружила. Надо укрыться. Она не должна меня видеть. Я ложусь на траву и не двигаюсь. В таком положении удочку держать сложно. Она шатается, падает. Приходится поднимать её снова, как белый флаг. Сколько можно ждать?
– Здесь без лицензии рыбачить нельзя, – кудрявый мужчина в шортах появился слева. – И без наживки тоже.
– Т-с-с-с! Не мешайте!
– А моя удочка вам не мешает?
Он забрал удочку и ушёл, несколько раз оглянувшись. Он что – думает, я без его удочки рыбу не поймаю? Вот она – рыба, плывёт прямо ко мне. Иди сюда! Это новая форель – или та же?
Снова захожу в озеро. Оранжевый каяк на горизонте.
– Это ваш рюкзак? Вам помочь?
– Я нормально! Всё нормально, плыви дальше, старая черепаха!
Мужчина уплывает, но возвращается к моему рюкзаку, веслом толкает его ко мне и продолжает маршрут. Рюкзак не торопится, но сдаётся. Поместится ли в него озеро? Я наливаю воду и смотрю, как она медленно вытекает через ткань. Выжимаю из рюкзака треть Бохиня.
Кира, ты что – уже уехала с озера?
Ответь хоть что-то!
Река ВолгаУльяновская область, Россия, за семь лет до озера Бохинь
Пап, ты опять? Врач ведь сказал – пока нельзя.
Отец делал зарядку для ног, лёжа на диване. Вверх-вниз. Вверх-вниз.
– Пап, я последний раз говорю.
– Кира, ты уроки сделала? В школе много задали?
– Я вообще-то давно уже университет окончила. Замуж вышла и развелась, а ты всё про школу. Ногами перестань так делать.
– Как будто я раньше так не делал. Как уйдёте на работу, опять буду делать!
– Только увижу. Собираться пора. Я такси на десять заказывала.
– Куда собираться?
– Опять забыл?
– Помню, айда. Погоду сейчас только скажут – и пойдём.
– Погоду в нашем городе никогда не говорят.
– Скажут. И куда мы?
– Забыл?
– Как с отцом разговариваешь?
– А как с тобой говорить, если ты как ребёнок? Даже не помнишь, когда у тебя день рождения, хотя вчера повторяли.
– Как это не помню? Седьмого января.
– Это у брата твоего седьмого января. А у тебя в августе!
– Сама ты в августе. В августе – это у тебя. Как будто я не помню.
– Нет, пап. А у мамы когда?
– Первого января.
– Хоть что-то помнишь, ладно. А у тебя когда?
– Седьмого января.
– Опять. Запомни уже: пятнадцатого августа. Пятнадцатого. Садись, ботинки принесу.
Пока я искала ботинки в коридоре, по телевизору успели рассказать о погоде в Ростове, Самаре, Воронеже, Петербурге и Москве. Погоду в нашем городе, как всегда, не сообщили.
– А погоду? Прослушали.
– Опять не сказали. Нет нашего города. И погоды тут, значит, никакой нет.
– Я им напишу туда! Как так – нет? Напишу-напишу. За всё время, что смотрю этот ящик, два раза только сказали у нас погоду. Два раза! Как там пчёлы? Выставлять пора.
– Правую ногу давай. Нормально шнурки? Не туго?
– Нормально.
– Левую. Встанешь сам?
– А у кого тогда седьмого января?
– У брата твоего, дяди Жени.
– А что это за ботинки? Новые?
– Какие новые, пап? В прошлом году купили тебе. Правда, ты всего раза два их надевал с этими больницами.
– Дорогие, наверное. Были же у меня старые, коричневые. Лучше бы медогонку купил.
– Такси сейчас приедет – и пойдём.
– Зачем тебе сумка такая большая?
– Это твоя сумка.
– На курорт едем?
– На курорт, на курорт.
– Курорты – это мы любим.
– Мама тебе в больницу сумку собрала.
– Надо в деревню заехать, пчёл проведать.