Старик в белой рубашке идёт вдоль русла, останавливается, смотрит вниз и продолжает путь. Это не взгляд, это – возвращение. В нём нет ни тоски, ни сожаления, – есть только верность. Никто не ждёт его взгляда так, как эта река.
Идти дальше нет сил, хочу сесть на лавку, но оборачиваюсь на шум. По руслу несётся Турия. Вода, забирающая себе тротуары, тренажёры, газоны, кусты, площадки, тяжелеет и набирает силу. Я убегаю, но речной запах обгоняет меня. Не понимаю, куда, но бегу. Не останавливаться. Турия совсем близко. Мы все разбудили её своим топотом, она возвращается. Сотрясаясь от напора воды, русло трескается, деревья падают. Я скольжу на несколько метров вперёд, падаю, вскакиваю и несусь дальше. Нужно свернуть из русла, но всё рушится, с пути реки не уйти. Меня обгоняют другие бегуны, собаки и велосипедисты. От них несёт страхом и по́том. Я задыхаюсь. Грохот Турии уже за спиной. В реке, улыбаясь, плещется Нереа. За ней плывёт полицейский и орёт:
– Сеньора, прекратите плавать! Здесь нет реки, почему вы плаваете? Прекратите сейчас же, иначе я выпишу вам штраф!
Океан АтлантическийЛагуш, Португалия, за месяц до озера Бохинь
После ещё одного рабочего интервью в Лиссабоне я решила провести оставшиеся выходные у большой воды.
У океана должны жить только маленькие города – такие, как Лагуш, – чтобы размах волн ощущался сильнее. На окраине Лагуша нашла особенное место – мыс Понте-да-Пьедад с песчаными скалами. Если сбросить мешок с высоты пятидесяти метров в океан, кости точно не вернутся.
На железнодорожной станции Лагуша фонари оккупировали чайки. Только одно такси. На старом «Форде» причалила вяленная жарой пенсионерка с мужским лицом, весь день проторчавшим в баре, и повезла меня на берег океана. Свет в машину попадал торопливый, чужой, тёплый. Из-под тёмного блеска у корней проглядывал её натуральный цвет – светлый. Зелёный лак на ногтях облупился, платье выцвело. На белых икрах чернели точки волос, сбритых дня два назад. Фреска, которая лучше смотрится без реставрации.
– Лагуш – город хоть и маленький, но много чего повидал за две тысячи лет. Порт всё-таки, – говорила она, выдыхая сигаретный дым в окно. – Землетрясение было, цунами, но кое-что осталось. Теперь ещё замануху для туристов выдумали – включили Лагуш в сеть медленных городов. Cittaslow[74]. Маленькие города, которые призывают замедлиться. Что такое замедлиться? Какого хрена они указывают, в каком темпе мне жить? Спетлять бы отсюда, да приморозилась, как улитка, к этому Лагушу.
Она везла меня в центр с заборной стороны – мы зашли в Лагуш без предупреждения и застали хозяина в застиранном халате. Когда въезжаешь в город с парадной стороны, всё по-другому. Все куда-то спешат и чего-то хотят. Чистые площади, нет трусов на балконах. Если такси везёт по окраинам, улицы пусты. Вместо прохожих – фонари. Под заборами – мусор, на балконах – майки, простыни и панталоны. То же самое происходит, когда приезжаешь в город ночью – ещё не видишь его в свете, но уже не можешь уснуть, потому что представляешь, какой он, и с утра он обязательно оказывается не таким, каким мерещился все эти часы до рассвета.
Хозяйка белой виллы с черепичной крышей впустила меня и рассказала, как дойти до океана. К берегу спускаться – вдоль рядов частных домов. Я шла мимо чужих проснувшихся после дневной жары вилл, шумевших перед ужином. Голоса́ обозначали семьи и большие столы на верандах. Навстречу поднимались загорелые старики, спешившие принять душ до того, как сесть за стол. От них пахло молодостью и океаном. Некоторые дома без людей похудели. Огромные ракушки ждали, когда их откроют. Но внутри мелькали только горничные, сметавшие с балконов песок.
На берегу, закрытом песчаными скалами, – никого, но бар ещё открыт. Самое время для ароматного портвейна.
Отлив сделал берег ещё шире и обнажил большие камни, блестящие на закате. Скоро глыбы снова исчезнут в воде и потеряют пионовый цвет. Я нашла сухой камень и, как обычно, оставила на нём номер телефона.
Блуждание на берегу океана делает тебя человеком ожидающим – то прилива, то отлива, то рассвета, то ветра, то заката. Длинные волны невысоки и ровны. Лохматые водоросли, раскинувшие лапы вдоль берега, чертят карту ожидания, в которой нет ни места назначения, ни места отправления.
Лёжа на песке у океана, фотограф нащупывал совершенный кадр, вылавливая бегавшего сына. Пока я куталась в свитер, ребёнок снял одежду и залез в океан. Детство греет. Он носился по воде, пока отец хватал его движения объективом. Руки мальчика отталкивались от воздуха, а волосы растрепались, как водоросли. Он двигался быстро, как складной «Leatherman»[75], в один миг выбрасывающий все свои ножи, кусачки, ножницы, открывалки и отвёртки.
Некоторые пляжи – подиум, по которому шныряют люди в новых купальниках, демонстрируя готовые к лету фигуры. Загорелые дамы в шляпах обгоняют детей в нарукавниках, стариков в гавайских шортах и лабрадоров с мячом в зубах. Вечером на берегу в Лагуше редкие люди – замёрзшие скалы, поодиночке торчащие из воды. Завернув штаны до колен, они медленно шли вдоль низкой волны, стесняясь своих бледных ног. На лавке у океана дремал сёрфер, его доска облокотилась на спинку вслед за хозяином. На открытой двери синего фольцвагенского кемпера сох сёрферский гидрик.
Портвейн расслабил мышцы, ноги отекли, подниматься к вилле тяжело. На пути – ни тех, кто шёл вниз, ни тех, кто карабкался наверх. Голоса́ слышны лишь за заборами, где вечер пахнет жареными сардинами. Такие голоса можно услышать римским декабрьским вечером посреди vici с расталкивающими темноту гирляндами и хлебным светом, вываливающимся из панифичо. Если бы подъём продлился ещё несколько километров, я бы наелась запахами чужих ужинов, сбрызнутых оливковым маслом. Ароматы больших красных цветов смешивались с голосами мелких белых бутонов. Из-за забора вылетел мяч; ворота открылись, выпустив девочку в белом платье. Я подобрала мяч и кинула его ей, но промахнулась и попала за забор. Она улыбнулась и вернулась домой, заперев ворота.
На вилле было тихо, только со стороны бассейна на заднем дворе доносился плеск. Мужчина в коротких шортах лежал на воде с закрытыми глазами, рядом – виньо верде и закуски. На левой руке трепались впитавшиеся в кожу браслеты из дерева и ниток. Хозяйка говорила, что неделю назад сюда приехал американец Алан.
– Выпьешь со мной?
– Зачем нужен бассейн, если рядом – океан?
– В океане холодно, а здесь тепло.
– Холодно? Да там дети купаются.
– Прыгай.
– Не люблю бассейны. Их никто не чистит.
– Сегодня чистили, я видел.
– Но там уже ты.
Алан улыбнулся и нырнул.
– Угощайся! Крылышки ещё горячие.
– Я мясо не ем.
Отхлебнув вина, Алан сел на край бассейна и принялся за куриные крылья.
– Раньше я тоже не ел мясо. Ел одни овощи и фрукты. А потом понял, что дело не в этом. Есть вещи важнее.
– Для того, кого убили ради барбекю на заднем дворе, нет вещей важнее.
– Держался то за одно, то за другое. То за мясо, то за чистый воздух, то за деньги, то за грудь фанатки после очередного панк-концерта. За всё, кроме своей жизни. Она неслась как бешеная, и было непонятно, при чём тут я. Когда наша группа распалась, стал работать пиротехником на рок-концертах. Играл с огнём. Играл в чью-то чужую игру. По чужим правилам.
– Вы мне всю жизнь свою хотите рассказать? Спасибо, не надо. В своей никак не разберусь. Почему-то многие хотят рассказать мне всё до первого колена.
– Подожди, я договорю. Я видел, как стареют друзья. Они копили деньги всю жизнь, вкалывали как чокнутые, чтобы устроить себе лучшую старость. Но когда старость пришла, у них уже не осталось сил, понимаешь? У них были деньги, но не было сил, а у кого-то уже не было и времени. Три года назад я продал свой дом в Аризоне и уехал путешествовать по миру с одним рюкзаком. Я сделал так, чтобы некуда было возвращаться.
– И каково это – жить без точки возврата?
Алан глотнул вина и снова поплыл, превращая воду в воздух.
– В путешествиях нет соблазна покупать вещи: как можно уместить их в рюкзаке, да и зачем? Конечно, вещи помогают отвлечься от жизни. Но чаще затуманивают взгляд на мир. Мне нравится жить без дома, без вещей. Теперь я живу не ради денег, а ради опыта. И это приносит больше, чем сбережения. Если у меня нет точки возврата, я вынужден двигаться вперёд, понимаешь? Неважно, уверен ли я в новом пути или нет. Я двигаюсь вперёд – и это делает меня живым.
– И вам никогда не хотелось вернуть дом? Осесть где-то?
– Нет. Живу в разных городах столько, сколько хочу. Менял профессии. Был гитаристом, пиротехником, барменом, строителем, парикмахером. Теперь фотограф. Сейчас вот задержался в Лиссабоне. Пригласили делать большой фотопроект.
Алан вышел из бассейна и пытался найти место на стуле из ротанга, хотя место там только одно.
– Зря не ешь, вкусно, – сказал он, кусая крыло. – Отказ от мяса – только иллюзия того, что ты контролируешь свою жизнь. Я видел людей, которые натирают свой дом дочиста, когда их жизнь трещит по швам. Видел людей, которые садятся на диету, хотя у них одни рёбра торчат. Людей, в домах которых по семь замков, хотя у них нечего красть.
– Это манипуляция – связывать жизнь с куриным крылом.
– Я много ездил, наблюдал. И знаешь, что я заметил? Люди не любят своё тело, не слышат его. Они ухаживают за ним, тренируют его, – но не любят. Не доверяют ему. Они пытаются подчинить его себе. Если мозг тебе может соврать, то тело – нет. Точно не хочешь курицу? Вижу, что хочешь. Значит, твоё тело ещё не готово отказаться от мяса. Зачем ты его насилуешь?
Я выхватила у Алана крыло и бросила его в бассейн. Рассмеявшись, он прыгнул в воду, поймал его и откусил.
Ночью было градусов тридцать, я встала открыть окно. Налетели насекомые, пришлось снова подняться, чтобы закрыть жалюзи. В соседнем номере громко работал телевизор. Я спустилась за стаканом воды. У бассейна – никого. Пустая бутылка из-под вина стояла на самом краю. Я с удовольствием пнула её в воду.