Пахло рыбой и праздником. Окна ресторана запотевали, а лица потели от горячей еды и пива. По сравнению с наружной дождливой тишиной в ресторане так громко, как в разгар сезона. Хорошее место, чтобы не думать о костях, хотя и сильно пахнет рыбой.
В дверях маялся уставший мужчина. Куртка промокла, очки запотели, молодость прошла. Он оглядел столы. Насколько пуста улица, настолько полон ресторан. Гость рассматривал меню, решая, уместен он здесь или нет. Протерев очки шарфом, мужчина двинулся к бару, бросил меню на стойку и вышел.
Ещё бокал?
Зашла компания хорошо одетых стариков. Им ничего не нужно, кроме свободного места, светлого пива и длинного вечера. Старики разулыбались и приземлились на свободные места рядом со мной. Пора уходить.
Я направилась в отель, но свернула на пирс. Ветер здесь в разы сильнее, чем на набережной. Чем дальше по пирсу, тем темнее. Если его начало хорошо видно в свете фонарей, то конец уже не разглядеть. Задумавшись, можно перейти море на другой берег.
Ресепшен отеля работал только до пяти вечера, здороваться ни с кем не пришлось. Ангелы, Санта Клаусы и снеговики наблюдали, как я бродила по фойе и брала конфеты из тарелки для гостей. Всегда беру жёлтые или оранжевые. В номер на второй этаж ведёт старая лестница, которая скрипит под толстым красным ковром.
С моего балкона видно променад. Тот самый мужчина, ушедший из ресторана. Его невнятная походка согласилась с молчанием набережной. Он ждал, пока белая куртка окончательно промокнет, чтобы уже не было отговорок для возвращения в пустой отель.
Люблю отели. В них есть что-то безличное; в них всё стёрто. Нейтральное пространство, с которым ничего не связано. Оно чужое, ничьё. Ничего здесь не трогает. Нет того, к чему привык, чего жаль. Не боишься запачкать ковролин, зная, что у горничных в запасе куча средств, которые выведут пятна. Пятна – всегда чьи-то воспоминания. Нет пятен – нет воспоминаний. Если, конечно, горничные добросовестные. Запах моющих средств в отеле успокаивает. Узна́ю его из множества других. Когда идёшь в толпе по любой улице мира, по отельному запаху легко вычисляешь, кто из прохожих – турист, а кто местный. В отелях всё так, как должно быть. Ванна – чистая. Кровать заправлена. Белые полотенца быстро впитывают воду. Кондиционер спасает от духоты, а батарея – от холода. Сосуд для жидкого мыла наполнен до нужной отметки, а пароль от вайфая не менялся с прошлого визита. Чек-аут в одно и то же время. На ресепшен всегда подскажут, где ты находишься, отметив жирной точкой это место на карте города. Ты знаешь, где находишься. Это единственное место, где можно скрыться от хаоса.
Я закрыла балкон, прибавила отопление и бухнулась на кровать. Электричество в номере вырубилось. До утра придётся бытовать в темноте: персонал появится только завтра. Из соседних номеров ничего не слышно. В коридоре на этаже свет горит.
Снаружи зашевелились огни; я закуталась в одеяло и вышла на балкон. По тротуару двигались человек пятнадцать с фонарями и факелами в руках, напевая рождественские песни. Отражаясь на мокром променаде, свет напоминал о радости. Пожилая пара появилась на балконе, старик помахал мне рукой, и я ему ответила. Из их гостиной лился свет – значит, электричество вырубилось только у меня.
Песни избавляли от времени, но стихли, будто их и не было. Рассы́пались по пустому берегу. Я не имею к этим песням никакого отношения. Уеду отсюда – а они будут звучать. Они не перестали. Не отдалились. Это я – отдалилась.
Вернулась в кровать. Электричества по-прежнему не было, но я щёлкала выключателем. Не заснуть. Мини-бар тоже вырубился. Приторный батончик пришлось запивать водой из-под крана. Дождь не переставал. Я порылась в мини-баре и нашла чипсы. Ненавижу чипсы. Щёлкаю выключателем. Света нет. Есть хочется ещё сильнее. Нахожу мармелад. Жую. Щёлкаю – нет. Съела ещё батончик. Хорошо, что в мини-баре – ничего мясного. Человек так слаб без электричества. Щёлкаю – нет. Люди всегда тоскуют по электричеству, принимая его за что-то другое. Пять часов без электричества. Стою на балконе, внизу никого нет. Море во сне переворачивается с боку на бок. Щёлкаю – нет. Иду к мини-бару, пью рислинг. Щёлкаю – нет. Проверяю почту, телефон разрядился, поставила заряжать в коридоре. Ем ещё половину батончика. Иду на балкон. Ем сыр. Мою в темноте ванной яблоки. Ем яблоки. Щёлкаю – нет. Уже восходит солнце, и я принимаю его за электричество, забывая, что нужно пощёлкать. Щёлкаю – нет. Не выдержав холода, беру чайник, наливаю воды и иду в коридор, где электричество есть. Можно выйти из темноты, просто нажав выключатель, даже если свет, что зажигается, – искусственный.
…Утром электричество вернулось.
В кафе отеля я завтракала одна, пока не появилась та самая пара. Старик в чёрном пальто, его жена – в тёплом кардигане. Она уже положила на тарелку хлеб, джем, сыр, апельсин и яблоко, пока муж возился у шведского стола. Вскочив, женщина подошла к мужу и стукнула его по руке. Они говорили по-немецки, я ничего не поняла, только заметила, что старик положил в карманы пальто несколько сосисок. Когда из подсобки вышел повар, пара села за стол и приступила к разделке добытого.
Старость, сложившаяся между ними, никуда не торопилась. Она принесла ему кофе, он почистил для неё апельсин.
После эспрессо я направилась к морю, берег которого в Бинце бесконечен. Пустые белые отели и исторические виллы на променаде – малые замки в стиле Bäderarchitektur[76]. В декабрьском свете белоснежная резьба веранд – курортный отвлекающий манёвр – выглядит серой. На отельных балконах мелькают плетёные штрандкорбы. Летом они займут места на пляже и снова пропитаются морской солью, стекающей с кожи туристов.
Самый большой остров Германии с его изрезанными берегами не обойти за три часа. Сосны отделяют променад от моря и остального мира. Где-то здесь должна стоять вышка Ульриха Мютера, похожая на НЛО-тарелку[77]. Раньше это была спасательная вышка – огромная летающая тарелка на песке. Теперь внутри проводят свадебные церемонии. Платишь несколько сотен евро – и можешь «лететь» на этой тарелке с панорамными окнами в длинную семейную жизнь, глядя на Балтийское море и меловые скалы.
Вышка вблизи – гигантская прозрачная ракушка, в которую можно забраться по лестнице. Не заметишь, как оттуда высунется огромная улитка, отхлебнёт моря и поползёт по берегу, оставляя на песке многокилометровые траншеи. Я поднялась по ступеням, дёрнула дверь – она открылась. Почему она не заперта? Прозрачные стены быстро выдадут моё присутствие, если кто-то свернёт с променада к морю. Но внутри уже невозможно остановиться. То ли ты вертишься на 360 °, то ли эта тарелка. В конце концов, даже если меня здесь заметят – не моя вина, что дверь была открыта.
Из вышки море казалось ещё более сильным и тёмным. Оно двигалось по своим законам и не обращало на меня внимания. Я – кусок мяса, который проглотил кто-то с огромным прозрачным животом. Тухну внутри и не перевариваюсь. Ещё немного, и это непознанное летающее животное выблюет меня на холодный песок. Смотреть на воду из-за стекла – всё равно что мыть воду водой.
Море – мясистое продолжение берега. По берегу ходят только парами, но и они редки. Одни уставились под ноги, вторые швыряют ракушки, третьи следят за собаками. Мало кто поворачивает голову в сторону моря. Зато море на них смотрит. Поднимаясь, волна щёлкает затвором, делая снимок за снимком. В её архиве – миллиарды кадров, запомнивших чужие движения, взгляды и руки в карманах. Море – это жидкая память, шевелящаяся от тяжести и ветра. Беспрерывно движущаяся память, смешавшая кадры за сотни лет в одну бесконечную мокрую фотоплёнку. Когда кто-нибудь догадается её проявить – увидит всё то, что сбывается только на чужих снимках.
С променада кто-то сворачивал к морю; пришлось спрятаться под стульями и прикрыться пледом. Пожилая пара подошла вплотную к тарелке, фотографируя её. Их лица абсолютно курортны, хотя сейчас не сезон. Отдыхали на этом берегу в молодости – и вернулись убедиться, что с тех пор ничего не изменилось.
То, как человек тянется к месту, в котором он уже был, напоминает то, как он хочет вернуться в молодость. Есть места, где он не был, – есть года, которые он не прожил, – но страх новых мест, как и страх новых лет, заставляет возвращаться туда, где уже был.
Старик отдал фотокамеру жене и замахнулся на лестницу. Он забрался на верхнюю ступень, развернулся, и женщина принялась с энтузиазмом его фотографировать. Я потянула плед, чтобы лучше закрыться, но он запутался в ножке стула. Тот упал, раздался грохот. Старики обернулись, и я помахала им рукой. Сказав, что мне разрешили бракосочетаться в капсуле с декабрьским цветом моря, я попросила мужчину провести церемонию.
– Фридрих, помоги этой девушке. Ты что, не понимаешь? Это знак!
– Какой ещё знак?
– Сегодня годовщина нашей свадьбы! Нас же никто не хотел расписывать из-за запрета моего отца, и только моя знакомая Кьяра согласилась. Всё совпадает!
– Откуда я знаю, как это делается? Мир сошёл с ума! Почему ты не можешь это сделать, Марта?
– Я тебя не так часто о чём-то прошу, Фридрих.
Я поправила волосы и выпрямилась. Никогда больше не собиралась выходить замуж, но на что только не пойдёшь, чтобы избежать штрафа за незаконное проникновение.
– Сразу хочу сказать, что я все эти извращения не поддерживаю, фройляйн… не знаю, как вас там по фамилии. Но если моя Марта просит – я ничего не могу поделать.
– Фридрих! Никто уже давно не говорит «фройляйн».
– А я говорю!
– Простите его, дорогая Кира. Вот здесь свет хороший. Кира, Фридрих, развернитесь сюда! Я фотографирую.
– Если все готовы, я начинаю. Властью, данной мне Мартой, я проведу эту церемонию здесь, на острове Рюген, во имя её спокойствия. Для меня нет ничего дороже её спокойствия.
– Заткнёшься ты уже или нет?