Если я первый человек, который видит это озеро, – дайте мне посмотреть в его воду.
Не горы, не облака, не Версаля, – я вижу только своё лицо. Короткие кудри, серые глаза, доставшиеся от отцовского рода, и тонкий нос, передавшийся от армянской маминой линии. Сероглазие как образ жизни.
Я с детства – когда стояла у окна и смотрела на зиму, а снег делал из окна зеркало, – не видела своего лица в отражении. Это всегда было не моё лицо, а моё представление о моём лице. Все эти годы я воспроизводила то лицо, которое запомнила ещё в тот снег. Никакого другого лица с тех пор я не видела. Теперь на меня обрушилось настоящее лицо.
Воздух переполнен сентябрём. Озеро же пытается задержаться в августе, сохраняя тепло, чтобы люди могли войти в воду.
Фёдор сразу отвечает на звонок, и я говорю, что он может забрать отцовскую удочку.
– Как-то твой отец пришёл ко мне и рассказал, что ты не захотела учиться рыбачить, не хочешь больше есть рыбу. Что подарил дедову удочку тебе – и надеется, что когда-нибудь ты научишься с ней обращаться. Выпили. Я тогда сказал ему: будешь ты рыбачить или нет – ты всё равно дочь рыбака.
…Мама пригнула вишню, открыла Фёдору сарай и отдала ему удочку.
– Нашла в сарае стопку газет и журналов с твоими портретами. Со статьями про тебя, когда ты призы журналистские выигрывала. Ты знала, что отец их собирал? Там ещё твои тетради, сандалии… Перезвоню, Любка на второй линии.
– Так ты всё-таки поедешь с караванщиками?
– Фёдор «Ниву» почистил, колёса поменял.
– Значит, нашла ключ от гаража? И где он был?
– В отцовской куртке.
– Ты ведь всегда знала, что ключ там, да?
Отец вывез мои детские вещи из города в деревенский сарай, чтобы те не захламляли квартиру. Тетради, игрушки, одежда заняли место рядом с его удочками, инструментами и старыми автомобильными журналами, которые он держал для растопки печи. Пласты накапливали фамильный слой, перемешиваясь с пылью и паутиной.
Исписанные прописи и тетради нельзя было выбросить, потому что это были не слова – а слова, которые училась писать я.
В мешках лежали не сандалии – а сандалии, в которых училась ходить я.
Не игрушки – а друзья, с которыми впервые заговорила я.
Не платье – а платье, в котором впервые сфотографировали меня.
Всё, что я до сих пор не могу найти, – там, внутри.
Быть вещью означает иметь владельца. Эта принадлежность запускает историю присвоения.
Нет больших или маленьких вещей – есть только запах вещи, который не выветривается и не отстирывается, возвращая к обладателю.
Археология – наука о запахах и свете, пропитавших вещи.
Здесь, на мосту у озера Бохинь, я стою в той точке, откуда начинала свой поход.
Слышно, как из Бохиня вытекает ручей Озерница. Скоро к нему присоединится река Мостница, и они попадут в реку Сава-Бохинька.
Вода везде напоминает воду в других местах. Напоминает ли берег – берег в других местах?
– Кира?
Джейкоб, проезжающий по мосту на фургоне, открывает дверь.
– Решил ехать дальше?
– Поедешь со мной?
– Куда?
– На озеро Блед, а там посмотрим.
– Я уже обошла озеро вокруг. Привет ежу.
– Хорошо смотришься на мосту с этой татуировкой. Мост на мосту. Почему ты тогда сбежала?
– Я никогда не смогу тебя спасти. Ты никогда не сможешь меня спасти. Увижу, что ты так же этого боишься, будешь делать вид… А я хочу знать, что ты не боишься. Что я – не боюсь.
Захлопнув дверь, Джейкоб едет дальше, но, остановившись, высовывается из окна и улыбается:
– See you on the road![79]
Я сворачиваю в сторону Старой Фужины, недалеко от которой начинается маршрут на гору Триглав. Тропа вдоль дороги уводит туда, где ровная поверхность сменяется холмами.
Так тихо, что я могу наконец расслышать низкий голос Эверетта – расслышать считалку, доносящуюся то ли из леса, то ли с озера Блед, то ли из пустой книги того толстяка в простыне, то ли из моей груди:
мы все идём в одном лесу
за нами волк
а мы к ручью
спроси у бабушки зачем
ему всегда идти за нами
живя огромными зубами
спроси у деда своего
который спит уже давно
мы почему его не видим
когда рассматриваем шорох
спроси у всех кто здесь бывает
куда корзины пропадают
зачем на западе восток
а север югом называют
чьего здесь имени не знают
и сто имён здесь у кого
на просеке до трёх считают
лесные прятки в одного
в одном лесу идём как дети
в одном и том же белом свете
мы ждём когда наступит снег
и выпадут все зубы волка