— Мистер Валентайн, — мягко начал Грэхем, — насколько мне известно, вы разбираетесь в почерках?
— Я дипломированный профессор графологии, — с достоинством заявил Валентайн. — И вообще, думается, смело могу сказать, что я широко известен как эксперт.
— Прекрасно. Помнится, вы заявили на суде, что записка, в которой покойной назначалось свидание и которая была найдена у нее на квартире, была написана Ризом Мэфри?
— Да, сэр… Я был специально вызван для этой цели прокурором.
— Я убежден, что вы полностью отдавали себе отчет в весомости и важности вашего мнения и, очевидно, были абсолютно уверены в том, что оно правильно?
— Да, сэр. У меня большой опыт в установлении подлинности серьезнейших государственных и частных документов.
— В таком случае, может быть, вы сообщите нам, мистер… прошу прощения: профессор Валентайн, как вы пришли к такой уверенности?
— Путем рассмотрения указанного документа сквозь лупу, сэр, и заснятия на пленку с последующим увеличением элементов каллиграфии, которые я сравнил с почерком арестованного на открытке, по собственному его признанию написанной им. Мои познания в этой области позволили мне в результате произведенных исследований прийти к твердому убеждению, что записка была также написана Мэфри, но только измененным почерком.
— Что значит — измененным почерком?
— Он его изменил очень простым и распространенным способом, а именно: держа перо в левой руке.
— Вот как! Значит, записка, в которой назначалось свидание, была написана левой рукой?
— Несомненно. И написана заключенным Мэфри.
— И написана Мэфри. — Грэхем мягко улыбнулся. — Такая убежденность весьма успокоительна. Я недостаточно подготовлен, профессор, чтобы постичь тайны вашего искусства. Однако крупные авторитеты в этой области утверждают, что не всегда можно безоговорочно доверять доказательствам, основанным на дедукции и теоретических выкладках. Вы, возможно, слышали о деле Адольфа Бека?
Профессор надменно промолчал.
— На этом процессе, профессор, довольно известный эксперт по почерку под присягой показал, что определенные письма были написаны человеком по фамилии Адольф Бек, и на основании этих показаний Бек был приговорен к пяти годам каторжных работ. А после того как Бек полностью отбыл свой срок, со всею очевидностью было установлено, что он не писал этих писем, что он совершенно невиновен и что эксперт-графолог совершил страшную ошибку, из-за которой ни в чем не половинный человек был обречен пять лет выносить жесточайшие страдания.
Валентайн с оскорбленным видом отбросил назад волосы.
— Я не имел никакого отношения к делу Бека.
— Конечно, нет, профессор. Вы имели отношение к делу Мэфри, а как раз это дело нас сейчас и интересует. Итак, ваша экспертиза устанавливает три положения: во-первых, что записка была написана левой рукой; во-вторых, что почерк был изменен; в-третьих, что ее написал Мэфри. Не можете ли вы сказать нам, какие из этих трех положений основаны на фактах, а какие — на умозаключениях?
Профессор сейчас, казалось, утратил все свое самообладание.
— Даже новичок, сэр, — раздраженно отвечал он, — может по наклону и конфигурации букв сказать, что записка написана измененным почерком и левой рукой. Третье положение требует, однако, больших технических познаний в этой области… можно даже сказать: интуиции… наличия своеобразного шестого чувства, которое позволяет эксперту опознать тот или иной почерк среди многих других.
— Благодарю вас, профессор, — спокойно сказал Грэхем. — Именно это я и хотел узнать. Короче говоря, знания позволяют вам утверждать, что записка была написана измененным почерком и левой рукой. А интуиция говорит вам, что ее написал Мэфри. Только и всего.
Профессор, донельзя взбешенный, открыл было рот, намереваясь что-то сказать. Но счел за благо промолчать. Он спустился с возвышения, и мистер Грэхем обратился к судьям:
— Милостивые государи, с вашего разрешения я вызываю доктора Добсона, полицейского хирурга.
И снова генеральный прокурор, несмотря на свой внушительный вес, стремительно вскочил на ноги.
— Милостивые государи, я протестую. Мы собрались не для того, чтобы пересматривать дело. Полицейский хирург был выслушан на первом суде. Вторичный опрос свидетеля недопустим!
— Если, как вы сами сказали, — спокойно перебил его Грэхем, — свидетель не может сообщить нам новых фактов.
Наступила минута напряженного молчания — две воли схлестнулись в единоборстве, которое нарушил голос судьи Фрейма:
— А вы для этого желаете вызвать хирурга?
— Да, если позволит ваша светлость.
Судья кивнул, и через переполненный зал стал быстро пробираться живой темноволосый атлетического сложения человек в синем костюме, с приятным мужественным лицом; спокойно, словно это было для него привычным занятием, он поднялся на свидетельское возвышение.
— Доктор Добсон, — начал Грэхем, пуская в ход все свое обаяние, — вы слышали здесь об умозаключениях, к которым пришел доктор Тьюк касательно ран, нанесенных покойной. Его вдова очень четко и ясно изложила их суду. Что вы об этом думаете?
— Ерунда.
Он произнес это без тени презрения, с обезоруживающей улыбкой, и на галерее захихикали. Хотя смех тотчас утих, Мэфри стиснул зубы и злобно посмотрел на весельчаков.
— Ерунда, доктор? Не слишком ли это сильное выражение?
— Вы спросили, что я об этом думаю. Я ответил.
Пол затаил дыхание. Вызов полицейского хирурга казался ему бессмыслицей: едва ли Грэхему удастся чего-нибудь добиться от этого самоуверенного, твердо стоящего на своем свидетеля. Но молодой адвокат, нимало не горячась и не смущаясь, продолжал:
— По-видимому, вы вообще против теоретизирования.
— Если я вижу женщину, у которой перерезано горло так, что голова почти отделена от тела, я не нахожу нужным пускаться в теоретические изыскания.
— Ясно. Вы просто приходите к выводу, что орудием убийства была бритва.
— Я ни разу не упомянул о бритве.
— Но решающую роль в обвинении сыграла бритва, как орудие убийства.
— Это уж меня не касается.
— Вернемся в таком случае к тому, что вас касается. Отбросив в сторону всякие теории, к какому выводу вы пришли касательно орудия, которым было совершено убийство?
— Я пришел к выводу, что раны были нанесены чрезвычайно острым орудием.
Хирург начал злиться, что было вполне понятно, хотя и напрасно. Грэхем слегка улыбнулся.
— Следовательно, как и утверждал доктор Тьюк, убийца вполне мог воспользоваться тонким острым инструментом, вроде, скажем, скальпеля.
На лице врача отразилась борьба между честностью и досадой.
— Да, — произнес он наконец, — думаю, что мог. При условии, что он обладал кое-какими познаниями в анатомии.
— Кое-какими познаниями в анатомии, — многозначительно, хотя и спокойно, повторил Грэхем. — Благодарю вас, доктор… Очень вам благодарен. Но пойдем дальше: ведь это вы вскрывали убитую?
— Разумеется, я.
— Вы обнаружили, что она была беременна?
— Я указал это в моем отчете.
— А срок беременности вы указали?
— Конечно, — раздраженно ответил полицейский хирург. — Уж не намекаете ли вы, что я нерадиво отнесся к своим обязанностям?
— Отнюдь нет, доктор. Сколько бы мы ни расходились в вопросе о метафизике, я убежден в вашей абсолютной порядочности. Какой же был срок беременности у жертвы?
— Три месяца.
— Вы в этом уверены?
— Так же уверен, как в том, что я стою на этом возвышении. Я указал в своем отчете, что у нее была трехмесячная беременность… Может быть, на день или два больше.
— И ваш отчет был направлен прокурору?
— Безусловно.
— Благодарю вас, доктор. Это все. — Грэхем с приятной улыбкой отпустил Добсона, затем повернулся к судьям. — Милостивые государи, с вашего позволения, я вызову четвертого свидетеля.
На возвышение поднялся тощий человек, с узким длинным лицом, лысый, преждевременно состарившийся, в чересчур широком для его иссохшей фигуры клетчатом костюме.
— Ваши имя и фамилия?
— Гарри Рокка.
— Чем занимаетесь?
— Работаю конюхом… на Ноттингемских бегах.
— Это вы пятнадцать лет тому назад сообщили полиции о том, что Мэфри с вашей помощью пытался установить ложное алиби?
— Да.
— Вы хорошо знали Мэфри?
— Мы нередко вместе проводили свободное время.
— А где вы с ним познакомились?
— У кассы тотализатора на Шервудовских скачках… примерно в январе двадцать первого года.
— А позднее вы познакомили его с этой Спэрлинг?
— Совершенно верно, сэр.
— Можете ли припомнить точно, когда именно состоялось это знакомство?
— Прекрасно помню. Это было в тот день, когда в Кэттерике происходил большой июльский гандикап. Я помню это совершенно точно, потому что выиграл тогда пять фунтов на победителе… а победителем в забеге вышел Уорминстер.
— Значит, знакомство произошло на июльском гандикапе?
— Да, сэр. На забеге четырнадцатого июля.
— А вы сообщили полиции о том, какого числа состоялось это знакомство?
Наступила пауза. Рокка опустил голову.
— Не помню.
— В свете медицинских показаний эта дата, указывающая, что Мэфри был знаком со Спэрлинг всего семь недель, была чрезвычайно важна. Неужели вас об этом не спрашивали?
— Не помню.
— Попытайтесь вспомнить.
— Нет. — Рокка упрямо покачал головой. — Не помню. Они этим не интересовались… видимо, не считали важным.
— Ясно. Не считали важным, что наиболее темное пятно на репутации обвиняемого, наиболее опорочивающий его факт вообще не имел места. Благодарю вас. Это все.
Рокка сошел с возвышения, и Грэхем бросил простодушный взгляд на судей.
— Милостивые государи, следующий свидетель защиты — Луиза Бэрт.
Судьи разрешили вызвать свидетельницу, один из служителей вышел в комнату для ожидания и минуту спустя вернулся с Бэрт.
Она вошла с довольно развязным видом — лишь в глазах притаилось смущение, поднялась на свидетельское место, приосанилась и с наигранным безразличием, так хорошо знакомым Полу, оглядела зал. Она не заметила его и ни разу не посмотрела в сторону Мэфри, тогда как тот сразу устремил на нее горящий ненавистью взгляд.