Между тем сдавление серых пальцев стало нестерпимым, Водяной огляделся в поисках спасения… И взор его померк.
Тень, полонившая его, принадлежала тому самому бородачу в шубе, который возвышался посреди площади. Но самое ужасное… самое непостижимое заключалось в том, что руки… руки, тень которой и впилась в Водяного… этой руки у памятника не было!
Да, да, да! Судя по всему, она когда-то властно тянулась к Городу, распростертому невдалеке, как бы у подножия этого памятника. А теперь рука почти до самого плеча отсутствовала. Неровный серый слом — вот и все, что осталось.
Наш герой в тенях и отражениях разбирался плохо. Как и всякая нежить, он вовсе не отражался в зеркалах, кроме зеркал рек и озер, и не отбрасывал тени. Но тень несуществующего… это уж совсем невероятно!
Между тем серая призрачная удавка вздернула его на воздух и подтянула к самому лику монумента. О-о!.. Вблизи оно отнюдь не вызывало восхищения. В пыли, десятилетиями копившейся меж бровей, свили гнезда мыши.
«Вот он… супостатель… благородный король…» — мелькнула перепуганная мысль.
Губы-булыжники разомкнулись. Казалось, от звука трубного гласа разлетися вдребезги город, но и слабый листок не шевельнулся на полуголом тополе, и воробушек, придремнувший на стволе замшелого ружья, не встрепенулся. Это была лишь тень былого голоса.
— А!.. Попался, мерзавец! — прорычала она. — Сейчас я с тобой расквитаюсь!
— За что? — слабо пискнул Водяной, но тут же устыдился своего голосишка, похожего на жалкий касаткин скрип. — А ну-ка, отпусти меня! Знаешь ли ты, кто я есть? Я — царь!
— Царь?! — изумился монумент. — Чего царь? Природы, что ль? Х-хе! Где она, ваша природа!.. Ах ты ж козявка человечья! Знаешь ли ты, кто есть я?! Да у меня с ковра, понимаешь, народ с инфарктами уносили! Одно мое имя чернеть со страху заставляло! Находились разные… называли волюнтаристом. А я плевал! А знаешь ли ты, что, когда я скончался, эти вахлаки чуть всю работу не завалили? Разом диссиденты головы подняли! Свобода слова им! Свобода голоса! Вообрази, собрали по этому поводу внеочередное собрание-заседание! В этом самом доме, откуда я! столько дней! столько лет! всех их! вот так держал! в том самом кабинете! Ха-ха!
Ну, смех был все-таки значительнее, чем глас: одна пылинка в ноздре чугунной слегка всколебнулась.
— Заседание! Да что они могли высидеть? С их отношением к работе? Я не мог этого так оставить! Мое остановившееся сердце забилось. Я из морга явился председательствовать на их заседании. Я им показал, что такое настоящий руководитель! Бурные, продолжительные аплодисменты. Все встают. Зал в едином порыве поет… А ты говоришь — царь. Царей, понимаешь, когда-а еще в Обимуре потопили. Которые в слаборазвитых странах остались, так и тех скоро сметет волна народного негодования.
От этой галиматьи исчезли последние силы у Водяного. Непонятное — оно пуще всего страшит!
— А, испугался! — плотоядно пророкотал памятник. — Понял, ничтожество, на кого покушался?!
— Я-а?.. — полуобморочно простонал наш герой, задыхаясь от боли и безнадежности. — Когда?!
— Когда-а? — возмутился чугунный образ бывшего руководителя Города. — Да нынче ночью! При луне! Кто на моей длани, простертой повелительно в светлые дни грядущего, вешаться пытался? А??? Скажешь, не ты? Вон и удавка твоя валяется! — И Водяной, мученически скосив глаза, и впрямь увидел у подножия монумента веревку с петлей. — Пристроился, понимаешь! Нашел место! — Пустые очи сверлили Водяного. — Не припомнил, как под твоей поганой тяжестью моя рука сломалась и ты грохнулся у ног моих? Сам-то целехонек, а моя правая, руководящая… — Изморось слез навернулась в каменных глазницах. — Она-то вдребезги! Я тебя сразу признал. Задница обтянута, патлы… Попался бы ты мне в доброе старое время, я б тебя в двадцать четыре часа… без права проживания… Думаешь, телогрейку свою снял, так мимо проскочишь? Наше поколение бдительности не утратило!
И еще что-то, что-то еще провозглашал велеречивый кумир, блестя чугунной лысиной, но в помутившейся голове Водяного вспыхнуло понимание:
«Телогрейка? На том человеке, который сломал его руку, была телогрейка! То есть куртка! И… и мой гость самозванный, утопленник, молвил: „Я так отяжелел, что виселица рухнула“. Вот кто сломал руку этому монументальному кошмару!»
Надежда на торжество справедливости придала сил нашему герою, он встрепенулся было, и тут сомнение еще более скомкало чугунное лицо:
— Не пойму, однако… Это как же так может быть? Ночью ты неподъемный был, а сейчас я тебя запросто одной только тенью сграбастал. Что за чудеса науки и техники? Неужто ты — не ты? Неужто я промашку дал?
— Дал, дал! — возопил наш неразумный, жизни не знающий герой. — Промашку!
Словно бы молния просверкнула в черном взоре.
— Я-то? Я — про-маш-ку? — потрясенно прогудел чугун. — Ты соображаешь, что болтаешь? Обо мне — такие слова! Да смерть тебе!
И тут… и тут раздался раскалывающе-звонкий удар грома.
Гром! Последние силы оставили при этом звуке нашего героя. Водяные, надо заметить, грома вообще боятся, потому что в грозу их видно: беззащитны они в эту пору перед человеческим взором. И стоило представить Водяному, что его истинная природа сейчас станет явной, что будет он, при всех знаках отличия Обимурского владыки, при серебряном хвосте, зеленой бороде и роскошных кудрях, полузадушенно извиваться в плену у монумента, подобно жалкой рыбке-плетешке… как возмутилась вся его сдавленная гордость, он рванулся, намереваясь дорого продать свою жизнь, и… брякнулся на асфальт, потому что тень торопливо разжала пальцы.
— Ну, твое счастье! Опять ты от меня уходишь! — еле слышно раздалось в вышине. — Но уж на третий раз не уйдешь!
А гром ударил еще раз, и еще, и повторился, и приблизился, и заполонил собою площадь, и еле живой царь Обимурский понял, что нет никакого грома, нет никакой грозы (какая же это может быть гроза в конце сентября!), — а есть медный грохот литавр и рокот барабанов. Громоподобный марш бил в дома, в асфальт, в облака!
На площади уже печатал шаг оркестр, а за ним тянулась нестройная колонна молодых людей. То есть колонна эта изо всех сил пыталась быть нестройной, она рассыпалась бы, кабы не шли обочь старики и не поддерживали равнение, не понужали молодых держать строй.
Водяной кинулся было прочь, подальше от памятника, но невольно взор его приковался к лицам идущих. А посмотреть было на что!
Так, в колонне двигались лица самые что ни на есть разноцветные. Розовые, белые, голубые, желтые, зеленые! Даже серо-буро-малиновые. Встречались лица в полосочку или в клеточку. У тех же, кто направляли колонну к стройности, лица были прозрачно-восковыми, однако все как одно пламенели кумачовым румянцем, придававшим старикам вид неувядаемой бодрости, негаснущего задора и вечного стремления вперед. Однако… однако и молодежь, как заметил Водяной, была не столь проста. Если задние ряды щеголяли противоречивостью окраски, то идущие впереди тоже горели румянцем.
Водяной и сам не заметил, как ноги его пошли за музыкой и людьми. По счастью, тело от ног не отставало, да и глаза тоже двигались туда, приметив при этом прелюбопытнейшую деталь: густой румянец у некоторых молодых людей был… накладной!
Насладившись игрой красок, наш герой вспомнил наконец-то, кто он вообще и чем занят, и решил пойти своей дорогой познавать людей и искать пропажу, тем более, что слух его уже пресытился боевитой музыкой, однако решение решением, а остановиться он не мог.
Что за дела? Ну что за дела? Напущено на него, что ли?
Отчеканив против воли несколько шагов, Водяной с ужасом понял: так оно и есть. Права, права была Омутница, наставляя: «Ничего своего не утрать в странствии. Кто владеет частью, тот владеет и целым». Да, не только на ветер, на след, на землю, на лягушку, на голубиное сердце, на кладь и оговор чаруют злые кудесники. Захватив какую-то вещь, они могли сделать ее хозяина верным своим рабом. Горе, горе Водяному! Едва избавился от хватки черного монумента, как снова попал в полон. Видно, тот ворожбит, который скрал его одежду, шел сейчас среди цветноликих или обочь их. А кто — поди угадай. К вящей печали нашего героя, куртки, схожие с утраченной, носили действительно многие и многие.
Страх вполз в душу Водяного и свернулся там, подобно зловещему угрю-рыбе…
Тем временем колонна, понукаемая румяными стариками, образовала каре у подножия памятника. В центре встал грузовик, перегруженный лопатами, ломами, граблями и строительными носилками. «Может быть, это подарки молодым?» — подумал Водяной, однако особой радости в разноцветье лиц не увидел. Среди сопровождающих возникла заминка, в рядах колобродили. Старики словно не знали, что теперь делать.
Колонна разошлась! Позванивала тихая струна, заглушая однообразие барабана, молодцы и девицы душевно пели. Несколько человек серьезно, истово дрались. Одни были увешаны цепями разной толщины, другие — утыканы многочисленными булавками. Если побеждали первые, они тут же опутывали противника цепями, ну а вторые, соответственно, ущемляли его одежды булавками. Водяной увлекся и начал сочувствовать то одной, то другой группе, только удивился, почему это люди так-таки хотят видеть вокруг только себе подобных, ведь куда интереснее разнообразие…
Его обоняние встревожил горьковатый дымок: юнцы разложили костерок, и уже что-то бурлило над ним в котелке, а рядом достраивали шалашик из сорванных здесь же, на клумбе, кроваво-красных цветов, примороженных сентябрьскими утренниками. Двое жарко обнимались, упав в клумбу, и снова почудился нашему герою чистый алмазный блеск, и взор его затуманился, потому что теперь он был как бы человек, а всякий человек мечтает о любви…
И вдруг раздался вой сирены. Бодрость вновь взыграла на старческих щеках, расшалившуюся молодежь мигом сгуртовали, а на площадь выскочила белая с красным крестом машина, и два молодца из самого-самого первого ряда извлекли из той машины древнего старика. Неземное синее играло на бортах его пиджака, озаряя лицо и придавая чертам вид воз