ласилась чтобы вызвали врача. Она осмотрела меня, подробно расспросила и поинтересовалась — не стою ли я на учете по стенокардии?
— Нет, только по гипертонии.
— Вам нужно обследоваться. Сейчас приступ связан с этим… событием, это понятно. Но если такое случалось и раньше, то лучше перестраховаться.
Я отлежалась и поспала после укола, потом были похороны, но препараты сделали меня более-менее спокойной. Отпевание, кладбище, поминки… Рядом были братья и Антонович. Опять не Андрей…
Именно тогда я перестала бояться кладбищ. Поняла для себя, что бояться там нечего — это просто знаковое место, где лежат люди, которые любили нас. Красивое место в лиственной роще. И Куделино я рассмотрела без праздничного летнего убранства — в кружеве голых ветвей и голубизне елей — очень модного там дерева. Такие были посажены почти у каждого дома, поднимаясь высокими мощными колоннами выше крыш. А возле школы красовалась целая роща из елок, сосен, лиственниц и даже молоденьких кедров — кто-то был энтузиастом и любителем хвойников. Благодаря этому вид из школьных окон и зимой и летом открывался веселый и праздничный.
А потом оказалось, что свой дом тетя оставила мне. И сделала это после того ночного разговора. Сергей — мой старший, улыбался:
— Принимай, сестра, даже не думай. За могилками присмотришь. Я подкину деньжат на переезд и обустройство. Может, что-то захочешь переделать по-своему. Когда стану совсем дряхлым, приползу сюда — к тебе. А так мы с Борькой уже горожане до мозга костей. Нам точно это не нужно. Может не ты сама, а твои захотят тут жить — не самое плохое место. А мамка будто знала или чуяла — всех или собрала перед уходом возле себя или поговорила накануне… прощалась так?
За домом собирались приглядывать соседи, Антонович согласился организовать поминки на девятый и сороковой день, а братья оставили деньги и уехали работать. Родители обещали подумать о переезде, а я вернулась в Питер — меня ждали сын и работа.
Андрей, если и не появлялся в некоторые выходные, то звонил Вовке регулярно. Когда погода позволяла, я старалась выпроводить их на прогулку, если же нет — уходила сама. Это было удобно, я спешила справиться с теми делами, по которым не хотела таскать малого.
Особенно дождливая в этом году осень потихоньку превращалась в зиму. И по дороге в садик мы с сыном наперегонки скользили по замерзшим лужам. Ноябрь закончился и наступил декабрь. На Вовкин День рождения нам притащили роскошный торт из детской кондитерской, а еще — тоже детский мольберт, художественную бумагу в блокноте-склейке и доску-планшет с зажимами для бумажных листов. Все знакомое ему, потому что было заранее разрекламировано отцом — он очень серьезно относился к увлечению Вовки. Сам красиво рисовал в детстве, но художественной школы поблизости не нашлось.
Все это богатство доставил курьер, а сам Андрей появился ближе к вечеру и совсем ненадолго. И не стал есть Вовкин торт, а, насмотревшись вместе с именинником на подарки, попросился посмотреть вместе с ним мультики. Взял Вовку на руки, и они больше часа смотрели эти мультики — обнимаясь. И следующий раз он появился у нас только после Нового года, к концу длинной череды выходных — для серьезного разговора.
К этому времени мы с Вовкой уже привыкли подолгу не видеть его, не ждали его обязательного прихода каждую субботу и воскресенье. Ничего о его делах я не знала, да и знать не хотела. Я успокоилась, и сильная вспышка не самых хороших чувств к нему случилась только при падении елки. Что так? Сама не знаю. Просто дошло как-то разом, что его нет рядом именно тогда, когда он нужен особенно сильно. А еще я поняла, что мне без него замечательно спокойно и относительно стабильно, если, конечно, не прыгать на елки. И не скучаю я, и не тянет к нему, а еще как-то неожиданно, но с полного моего согласия проснулся интерес к постороннему мужчине — хватило нескольких минут, а думала я о нем почти постоянно. И нравился он мне все больше — не разочаровал ни разу за все время лечения моих порезов. Интерес к нему только усиливался.
ГЛАВА 28.1
Звонок Андрея я будто предчувствовала — нервничала с самого утра. Все валилось из рук. Завтра был последний новогодний выходной, может только поэтому? На работу выходить не хотелось — мы с Вовкой с удовольствием втянулись в долгий утренний сон и приятное ничегонеделанье. А все, что все же приходилось делать, делалось вразвалочку и совсем не спеша. Я много времени уделяла своим записям — когда укладывала малого на дневной сон, а часто засиживаясь и за полночь. А днем были неспешные прогулки, часто — с Леной. А еще рисование многочисленных елок, готовка, вдумчивое поедание вкусностей…
Андрей попросил ненадолго отправить Вовку к Лене, чтобы у нас с ним была возможность поговорить. Сказал, что потом зайдет и увидится с ним, что страшно соскучился. Когда я рассмотрела его, по сердцу нечаянно царапнуло жалостью — он выглядел, как после тяжелой болезни. Давно не стриженый и даже, казалось, постаревший на несколько лет. А в руках — объемный сверток. Я видела, что это ребенок, а что сказать на это — не знала. Только спросила:
— Ты что — болел? Отвратительно выглядишь.
— Это возмездие, — горько пошутил он и посмотрел на сверток: — Ее мать умерла, я занимался похоронами и еще много чем. Ты разрешишь положить ее на диван? Нужно развернуть одеяло, в квартире жарко.
Он говорил преувеличено спокойно и деловито. Я разрешила… само собой. Странно было, что он спрашивал моего разрешения.
— Что с ней случилось? — прозвучало спокойно, почти равнодушно, как и чувствовалось.
— То, о чем ее и предупреждали… сразу после родов.
— Девочка доношенная? — зачем-то спросила я.
— Да, — заулыбался Андрей, — можешь посмотреть. Только махонькая совсем, с малым весом. И не очень спокойная.
— Да, ты не выглядишь отдохнувшим, — отметила я.
— Устал… и почти не спал перед нашим разговором. Я хочу повиниться перед тобой… постой, Аня! На этот раз я расскажу абсолютно все. Зина будет спать, я только покормил ее, и она еще сухая… у нас есть время.
— Ты назвал ее Зиной? В честь твоей мамы?
— Да, — ласково улыбнулся он, — красивое имя, правда?
— Сейчас очень редко так называют, — осторожно возразила я, — а мама… она знает о внучке?
— Нет. Они вообще ничего не знают. Мы с Вовкой часто звонили им, когда ходили на прогулки. Сейчас не называют так? — удивился он, — ну… это не важно. Мне нравится. Аня, мне трудно будет говорить, не перебивай меня, пожалуйста. Только если будут важные вопросы. Обвинять и порицать не нужно, в этом уже нет смысла. И выпей таблетку…
— Я пью их на ночь.
— Выпей дополнительно, или валерьянки… я не могу откладывать этот разговор, мне нужна ясность.
— Мне тоже нужна была ясность, но…
— Вот об этом я и просил, Анечка. Не нужно. Поверь, я все понимаю и осознаю. Сейчас я дам тебе в руки гораздо более страшное оружие против себя. Просто выслушай, это же не долго.
Он опять прислушался — девочка спокойно спала в гостиной. Потом перевел взгляд на меня.
— Я говорил о причинах той моей первой измены, но не все. Там все же было больше моей вины. Потому что я сразу отпустил такси. Это была та самая точка не возврата, о которой ты тогда говорила. А дальше — как снежный ком… Нет… у тебя есть валерьянка? Плесни, не жалея.
— Давай я лучше покормлю тебя. Когда ты ел?
— Я не голодаю, аппетит в полном порядке, — удивился он, — это от усталости. От нервов. Из-за постоянного стресса. Так что лучше валерьянки и побольше.
Я хмыкнула и напоила его по требованию.
— Только оно не действует сразу.
— Так я пока и спокоен… насколько это вообще возможно… Я не знал ее до того раза, Аня. Я опоздал тогда. Все уже накидались, и я стал догонять. Трезвому среди пьяных хреново. Но все равно… я решил уйти. Вызвал такси. А пока ожидал на улице, подошла она и попросила подвезти, хотя нам было не по пути. Она тогда очень хорошо выглядела. И меня поразило, как она смотрит на меня — как на идола, с восхищением, даже трепетом, смущаясь от этого, неловко отводя глаза, нежно улыбаясь… — вдруг зло рассмеялся он, отчаянно взглянув мне в глаза.
— Попросила помочь что-то сделать в квартире — минутная работа, но чисто мужская. Я уже знал, что живет она одна и помочь ей некому. Позже я обвинял во всем только ее, но потом, хорошенько подумав… я ведь сразу отпустил такси. Я не собирался делать с ней ничего такого. Если бы она не повисла на мне с признаниями, а просто нужно было починить кран, то я бы просто починил его и ушел — это я так считал. Но я сразу отпустил такси…, подсознательно я был готов к измене. Все равно с кем. С ней, а если нет, то с кем-то еще потом. Но я уже говорил об этом — раньше.
— Говорил… и уже слегка достал этим. Я поняла. Может, хватит уже посыпать перед ней голову пеплом? Опять ты обеляешь ее?
— Вот уж нет, — вздохнул он, — просто говорю тебе всю правду. Не умаляя свою вину… Когда все произошло, меня скрутило от осознания того, что я наделал и какие могут быть последствия. Не знал, что сказать ей, что делать, как уйти от всего этого? И мне на фиг не нужно было продолжение — оно того не стоило. А испугался за нас с тобой — до холодного пота, до тошноты, до подгибающихся коленей. Я в жизни так не боялся!
— Тише, ты разбудишь Зину, — тронула я его за руку.
— Да, — опомнился он, — нужно потише.
И его взгляд сразу потеплел, его моментально отпустило все напряжение — от одного только упоминания о ней. Ласково улыбаясь, он опять прислушался к тишине в квартире, а потом посмотрел на меня и продолжил:
— Она тогда успокоила меня. Сказала, что мечтала только об этом и ей больше ничего от меня не нужно. Я до сих пор не уверен, что понимаю. У этой расчетливой твари всегда был план.
— Не надо, — растерялась я, — или хорошо, или никак, та же знаешь.
— Да я сейчас лоялен, незаслуженно лоялен… Скорее всего, если бы не случилось беременности, она бы все равно что-то провернула. Неважно… Я тот месяц сгорал от вины перед тобой и боялся… боялся…боялся. Я прощался каждый раз, когда брал тебя. Чувствовал, что наказание будет… обязательно будет.